Часть 2. Глава 23. Суд

Ушаков уже давно был страшно утомлен всем этим «делом Ботта». Тяготило не столько то, что обвиняемые были невиновны, сколько их совершенная безопасность, безвредность. А тех, в кого метили, так и не зацепили. И нет куража, радости в работе нет. — А что, Герман Иваныч, — предложил он на исходе дня Лестоку, — может, хватит нам топтаться в этом деле. Показания, конечно, не совсем те, что надо, но если подать их в нужном виде…. Кое-кто, если не эшафот, так подальше от Петербурга точно уберется…. Лесток долго не отвечал. Ходил перед Ушаковым из угла в угол кабинета в верхнем этаже. — Как же это… как же… — Сокрушенно он держался за подбородок. Но вдруг остановился, повернулся решительно. — Будь по-твоему, Андрей Иваныч, попробуем, — согласился он и неожиданно, глядя на сухие, синюшные губы Ушакова, подумал, что великий инквизитор скоро покинет свое ведомство. И не только его. — Завтра соберем комиссию. Будем заканчивать, — добавил медик.

* * *

Уже на следующий день организовали генеральное собрание Сената для вынесения приговора. Собрались влиятельные мужи. Камзолы расписаны искусно золотом и серебром, камни драгоценные нашиты. Как на бал! Разговоры, однако, не праздничные, серьезные: злейших врагов государства судить собрались. Ушаков долго зачитывал доказательства преступления. Потом встал Лесток. Лицо каменное, суровое. Окинул всех строгим взглядом. У чиновников волосы под париками зашевелились. — Преступники эти на святое замахнулись, тяжелейшее злодеяние из всех замыслили — цареубийство! И, сдается мне, в лютой злобе своей, — повышая голос, он сверлил бесстрастное лицо согласно кивающего ему Алексея Бестужева, — не выдали они всех подельников! — он сделал паузу, но вице-канцлер ни лицом не дрогнул, ни заерзал, ни глаз не опустил. — Потому наша задача — наказать их примерно! Чтоб никому повадно не было! — Лесток впечатал кулак в столешницу, вмятины образовались в лакированном дереве от алмазных, изумрудных, рубиновых перстней. — Что думаете, господа? — сбавляя тон, вежливо спросил он и, откинув полы, сел в кресло. — Смертию их казнить! — нахмурившись, сказал Замятнин. — Это даже не обсуждается! — воскликнул Трубецкой. — Вопрос в том, какой должна быть им смерть? — Он в гневе тряс головой, пена летела с губ. Вытер их желтыми пальцами. — Думаю, главные заговорщики заслуживают четвертования, — решительно заявил сенатор Новосильцев. — Им и колесования мало! — крикнул Гессен-Гомбургский. — Языки им пред тем вырвать. — Прошу не понять меня превратно, — осторожно попробовал возразить Голицын, — но, учитывая, что главные заговорщики — женщины... — он окинул присутствующих взглядом, ища поддержки. — Законодательство ведь не предусматривает подобного случая. Не стоит ли, смягчить наказание и, скажем, обезглавить их. — Он уже сожалел о своем порыве. — Ведь они не успели учинить никакого насилия. — Неимение письменного закона не может служить основанием для смягчения наказания! — взвился со своего места яростный Гессен-Гомбургский. — А кнут и колесование в подо-обном слу-ча-е, — он, будто дразнясь, покрутил головой, — должны считаться самыми легкими казнями. — Истинная правда, — поддержал Никита Юрьевич. Так и порешили. Поспорили еще об указании маркиза Ботта в приговоре. Лесток и Трубецкой требовали напрямую назвать его злодеем, другие опасались разрыва между державами. Победу одержали ревнители неприкосновенности внутренних интересов государства. Ботту назвали-таки преступником. Быстро состряпали бумагу. — Есть ли среди присутствующих несогласные с сим решением? — елейно поинтересовался довольный Лесток. Рвущихся на эшафот не нашлось. Бумагу подписали все. И в числе первых Алексей Бестужев. А также одобрили сентенцию трое высокопоставленных представителей духовенства: троицкий архимандрит Кирилл, суздальский епископ Симон, псковский епископ Стефан.

* * *

Не легки раздумья государя, подписывающего приговор преступникам. Мерцает пламя множества свечей в золотом орнаменте тисненых обоев, подрагивает лист бумаги, подписанный министрами, сенаторами, священниками. Единодушно требуют они жесточайшей кары преступникам государевым. Как и положено честным и благородным слугам ее величества, до крайности возмущены судьи крамольными речами и желаниями осужденных. Вина их не вызывает сомнений: поносить величайшую особу могли они, только замыслив переворот. За это главных заговорщиков суд приговорил к колесованию, перед которым следовало вырвать им языки. Душен воздух, насыщенный испарениями десятков зажженных свечей. Елизавета прогнулась в одну сторону, в другую разминая спину. Она старалась представить себе лица заговорщиков, еще раз обдумать все, прежде чем принять решение. Клокочущей волной поднималась всякий раз волна ярости и ненависти к изменникам. А самая ненавистная из них Лопухина — «дерзкая, нахальная шлюха». Это слово давно выбрала Елизавета для обозначения в мыслях своих Натальи Федоровны. Основания для того имелись — тринадцать лет путалась с Левенвольде при живом муже. Правда, супружеская измена не редкость при русском дворе XVIII века, да и сама Елизавета не может похвастаться чистотой и безупречностью поведения. Но, какое это имеет значение? Мерзавка всегда была окружена вниманием кавалеров. Что они только в ней находили, в старой дуре! Всплывает перед глазами картина далекого детства. Зеркала, свечи, бал. Кружатся в изысканном танце пары. Маленькие цесаревны Анна и Лиза восторженно наблюдают за грациозным движением танцоров. — Как ты думаешь, кто из фрейлин танцует лучше других? — звонко спрашивает Аня. Лиза пожимает плечами. — А мне нравится Наташа Балк, — говорит старшая цесаревна, — просто чудесно танцует! — восклицает она и пытается повторить па. Умолкают звуки музыки. Танцующие переводят дыхание. — А я сейчас пойду и спрошу, как у нее это получается! — задорно кричит Аннушка и бежит через сверкающую залу. — Наташа! — окликает она фрейлину. — Покажи, как ты танцуешь. Мне так нравится, как ты танцуешь! Я так тоже хочу! Юная фрейлина вскидывает брови. — какой же элемент танца вам показать? — улыбаясь, спрашивает она цесаревну. — Да вот, хотя бы вот этот: когда сначала так, потом вот так… — кружится по паркету Аннушка. — С радостью ваше высочество, взгляните, — Наталья поднимает край платья, чтобы был виден краешек ее ступни в сафьяновой туфельке, — делаете ножкой вот так, затем другой вот так и дальше… Цесаревны весело стараются повторить сложное движение. Вот Анне это удается. Наблюдающие за ними придворные аплодируют. — Браво, ваше высочество, — смеясь, восклицает Наташа, глядя на Аннушку, — вот так царевна! Всем царевнам царевна! Анна светится от гордости. А что же Лиза? Она младше сестры на год — это не так мало, когда всего шесть. Немного полновата и неуклюжа, ей еще не подвластны все эти па. Девочка, глотая слезы, покидает веселый круг. «Ничего, я научусь танцевать лучше всех, — в сердцах думает она, — и лучше этой Балк. «Браво, Аннушка!» Я буду лучше!» Проходят годы. Елизавета превращается в стройную, красивую девушку, в совершенстве овладевает искусством танца. Партнеры восхищены ею без меры. Но обрушиваются несчастья: умирает отец, затем мать, племянник — влюбленный в тетушку Петр II, сын царевича Алексея. На трон сажают Анну Иоанновну. Не любит императрица своей двоюродной сестры, видите ли, не чистых кровей и ей — царской дочке — не ровня. Зато Лиза — дочь великого Петра, а не полоумного Ивана. Но, что с того Анне Ивановне? Она императрица, за ней сила. Лиза не унывает, как бы ни была она стеснена в средствах, а уж красивее ее точно нет. Хоть этим она возьмет, хоть в этом будет первой. Но вот вторая картина из воспоминаний. Угораздило Анну Ивановну шутки ради устроить конкурс красоты среди именитых красавиц на балу. Объявили вальс. Вспорхнули пары. В партнерах у Лизы красавец Шубин, она чувствует себя королевой. Знатные мужи отдают свои голоса на маленьких листиках в форме сердечек, кладут их в бархатный мешочек. Объявляют первую красавицу — ею признана!.. Конечно, сама Анна Ивановна. Кто же ожидал другого? А вторая красавица… Наталья Лопухина??! Но как же так?! Ей тридцать два года, у нее четверо детей. Пусть у нее все еще тонкая талия, вертлявая фигура, смазливое личико, но разве может она сравниться с двадцатитрехлетней цесаревной? Наталья улыбается, являя всем белые ровные зубы. Неправильно! Несправедливо! Цесаревна убегает с бала в слезах. Там, идет голосование за первого кавалера. Плевать! И так ясно: первым будет Бирон, вторым — Левенвольде! Вот, наконец удача улыбнулась Елизавете: ее на руках внесли на трон верные гвардейцы. Теперь она императрица! А намозолившая глаза Лопухина пусть остается статс-дамой, пусть прислуживает и знает свое место. Но вокруг нее по-прежнему толпа воздыхателей. Елизавету это бесит. Она отпускает колкости по поводу нарядов Лопухиной, как бы невзначай толкает ее в танце и гневно: — Ты танцевать разучилась на старости лет? — статс-дама молчит. «Вот и пусть молча глотает». Но, отворачиваясь, Елизавета, как будто кожей чувствует насмешливый взгляд себе вслед. И что такое? Однажды Елизавета замечает, что на бал Лопухина явилась… Плащ тореадора не так действует на быка, как подействовало на Елизавету то, что она увидела в прическе Лопухиной. Роза! Такая же, как у Елизаветы. Но Елизавета запретила использовать такие же, как и она, фасоны платьев, прически, украшения! — Что с тобой, Лиз? — удивляется Алексей Разумовский, глядя на переставшую танцевать императрицу. Она не слышит его. В общем гуле голосов не слышно отдельных слов, но воспаленный ревностью разум складывает из него: «…а Наташке идет больше». Взмах руки. Музыка обрывается. — На колени! — грозно приказывает Елизавета непослушной статс-даме. — Но в чем дело, ваше величество? — Она еще осмеливается держаться независимо! Императрица гневно повторяет приказ, Лопухина опускается перед ней на колени, но смотрит, смотрит прямо перед собой, в никуда — она не смиряется. Елизавета грубо хватает ее за волосы, обрезает незаконную розу. — Посмотри сюда! Мерзавка поднимает голову, но, что во взгляде? Вызов?! Со всей благородной яростью царская ладонь опускается на напудренную щеку статс-дамы. Лопухина тут же поворачивает к ней отвращенное тяжелой пощечиной лицо. В глазах ее сухой блеск жаркой ненависти, кисти сжимаются в кулаки, сминая муслин платья. Елизавета с наслаждением замахивается еще раз, и еще. Пока слезами не наполняются преступные синие глаза, и… Продолжает танцы! Музыку! Будешь знать, дрянь! Уходя, она замечает, что к Лопухиной подбегает ее муж — размазня, тряпка. — Что Лопухина? — спрашивает Елизавета, несясь в вихре танца, у обер-гофмейстерины. — Лишилась чувств, — как будто смакуя во рту пирожное, отвечает главная дама. — Ничто ей дуре, — бросает небрежно довольная Елизавета. А нынче значит, эта шлюха решила отомстить, лишить ее престола. «Так, не по зубам тебе, шавка немецкая, дочь Великого Петра!» О, как хотела бы Елизавета свести с ней счеты. И заслуживает она, с одной стороны, того приговора, что вынес суд. Но с другой… Вид трупа после колесования: раздробленные кости, полопавшаяся кожа с вывороченным мясом, вылезшие наружу через все естественные отверстия внутренности, раздавленный череп, выпавшие глаза… Елизавету затошнило. Она мечтала уничтожить опостылевшую красоту, ошибку природы, но чтоб так… Она не хочет марать об такое руки и тем более душу. Она решает и в этом случае проявить милость. Пусть все знают ее доброту! Смертную казнь она заменит наказанием. «Кнут вместе с кожей сдерет и спесь, а дальше пусть отправляется подальше в Сибирь». «А другие заговорщики? Иван Лопухин — все понятно — щенок достоин своей матери. Степан — ничтожество: после всего плясать под ее дудку. Анна Ягужинская, теперь Бестужева. Вот уж, кто бы мог подумать?! Всегда спокойствие, безмятежность — тихий омут! Пусть и получают наравне с Наташкой. Ударов двадцать — большая милость, какую им только можно оказать. Остальные, менее рьяные: Софья Лилиенфельд — дура безмозглая, если б не была брюхата… Хотя, что мне до ее ублюдка? Но все же дитя невинное. Мошков, Зыбин попали в сети коварных баб…» Долго размышляла Елизавета над приговором и только на четвертый день под сентенциями написала: «Мы по природному нашему великодушию, из высочайшей нашей императорской милости, от того их всемилостивейше освобождаем, а вместо этого повелеваем учинить: троих Лопухиных и Анну Бестужеву высечь кнутом и послать в ссылку; Мошкова и Путятина высечь кнутом, Зыбина — плетьми и послать в ссылку, Софью Лилиенфельд, пока не разрешится от бремени, не наказывать, а только объявить, что велено ее высечь плетьми и послать в ссылку. Имение всех означенных конфисковать. Прочим учинить по сентенции, только Ржевского написать в матросы без наказания». Лесток, получив указание государыни, развел руками: — Не достойны они такой милости, ваше величество. Но Елизавета непреклонна: смертной казни она не желает. Хирург поджал губы, задумался, потом оживился снова. — Но языки-то их, изрыгавшие на вашу величайшую особу ругательства и прочие поносительные слова, должны быть вырваны, — с негодованием заявил он. — Ах, Герман, ты прав, конечно, — страдальчески сморщилась Елизавета, — но это такая жестокость, я не могу этого написать, — ладонью прикрыла она глаза. — Позвольте, я сам это напишу, рука моя не дрогнет, когда о возмездии за вашу честь необходимо… Хотя для главных заговорщиков, — не отступался медик. — Что ж, будь по-твоему, — отвернулась Елизавета от поборника своих интересов, — но я этого не выдержу, я… — она замахала рукой перед своим лицом, — я уеду. Куда-нибудь. Без меня! Императрица расстроенная удалилась в свои апартаменты. А Лесток лихо подмахнул через галочку дополнение к экзекуции Лопухиных и Бестужевой: «урезать языки», — и веселый отправился в совет.