Часть 3. Глава 1. Еще не конец

Их привезли на постоялый двор в десяти верстах от столицы. Ввели в большую комнату на первом этаже. Вдоль стен — четыре кровати. Ссыльным позволялось немного прийти в себя, пока не приедут родственники навеки прощаться. Лежа лицом вниз на застиранной посконной простыне у обшарпанной стенки, Наталья Лопухина думала, что никогда не встанет. Истерзана, раздавлена, почти не жива. Но услышала сбоку, то ли стон, то ли всхлип. Повернула голову и увидела Ваню у противоположной стены. Утешить его стало главным. Медленно сползла на земляной пол. Предстояло еще перебраться через комнату... Ползти, опираясь на руки, невозможно. Встала и дошла по шаткому, норовящему ускользнуть полу, удерживая взглядом качающиеся, расплывающиеся стены. Упала на колени у его кровати, обняла его голову. Ваня вцепился в нее и разрыдался. Сколько ласковых слов просили выхода! Если бы она могла их сказать. Успокоился, затих. «Неужели уснул?» — Наташа поцеловала сына в макушку. Волосы пропитаны потом, грязью, кровью. Мать прижалась к ним щекой: «как только оклемаемся немного, найду возможность ему искупаться». Взгляд ее упал на дверь, в проеме маячил караульный. Но никаких окриков. Значит, им уже позволено быть рядом. И тут случилось невероятное. Физически было тяжко: кружилась голова, тошнило, боль в неостывших ранах не унялась нисколько, от слабости дрожали руки. Но родилась, поднялась и выплеснулась через край радость: «Вырвались! Вырвались из этого хищного логова! Пусть через мучения, пусть не вернемся домой, и нужно ехать в холодную и голодную ссылку. Неужто не сумеем отогреть друг друга — ведь теперь мы вместе! Да и с голоду не умрем. Главное все живы, рядом!» Это была непродолжительная вспышка. Впереди еще будут безысходность, отчаяние, слезы. Будут и пройдут. А в тот час, сидя у изголовья сыновней кровати, она чувствовала себя почти счастливой. «А где Степан?» — Обернулась. Кровать мужа пуста. На другой, отвернув лицо к стене, лежала маленькая и хрупкая Аня. «Прости, Аннушка, — подумала Наташа, чувствуя наползающую слабость, — сейчас подойти не смогу». Она опустила голову на край тюфяка и соскользнула в забытье. В сопровождении караульного вернулся Степан. Подошел к жене, погладил по щеке. Она пришла в себя и испугалась. Степан постарался успокоить ее взглядом, показать, что все хорошо. Она хотела знать точнее. Но как спросить? Глаза против воли наполнились слезами. Наташа, сникнув, отвернула голову вниз, в сторону: «Как так жить?» Степан взял ее лицо в ладони, обратил к себе. Вытер с глаз слезы и погрозил пальцем: «Не вздумай». Потом показал рукой на дверь, на себя и изобразил приглашающий жест. Наташа поняла: «позвали», — она кивнула. «А зачем?» — спросили ее глаза. Степан немного подумал, нарисовал пальцами в воздухе прямоугольник размером с наиболее употребительный лист бумаги, показал, как будто что-то пишет на нем, и начал выразительно загибать пальцы на руке: один, два, три, — слегка кивая при этом. «Правила?» — догадалась Наташа, но нужно было убедиться, что поняла верно. Сделала ладонью и головой слабый жест в одну сторону и покивала утвердительно, в другую — и запрещающе пошевелила пальцем. Степан посмотрел одобрительно, погладил по голове, поцеловал (прикоснулся губами) в щеку. Полегчало. Наташа с благодарностью и нежностью взглянула на мужа. Он коснулся пальцами ее груди, своей, сложил ладони вместе и показал, неплохо бы поспать. Наташа согласилась. Следовало набираться сил, насколько получится. Скоро приедут дети. Они появились ближе к вечеру. Наталье казалось, что все время она просто неподвижно лежала без сна и, когда Степан разбудил ее, удивилась тому, что спала. По звукам голосов, доносящихся со двора, все поняла и заторопилась встать. Степан помог. В руках его обнаружилась мокрая тряпочка. Он отер Наташе лицо, шею и руки. «Как я сама не подумала? Напугала бы детей…» — подумала Наталья. Степан внимательно всмотрелся в ее глаза — она была настроена так же, как и он сам. Наташа старалась выпрямиться и улыбнуться. — Лопухины, к вам родственники и челядинцы, — сказал, остановившись в дверях ,начальник караула. — Четверо слуг по милости государыни поедут с вами и один при Иване Лопухине. Наташа посмотрела на сына. Он лежал, закрыв голову руками, и не шевелился. — Остальным дано полчаса на прощания, — закончил офицер и вышел, впуская младших Лопухиных. В комнату они вошли робко, будто с опаской. Старшие вели впереди себя младших. Семеро. Васеньку привезти не решились. «И правильно», — подумала Наталья, ей стеснило грудь при воспоминании о том, как он кричал, когда ее уводили… «Как это было давно… в конце другой жизни». Степан сделал шаг к ним навстречу и чуть развел руки, как для объятия. Первая, расплакавшись, бросилась к нему Катюшка. Ей не исполнилось еще шести. Она уткнулась в отцовский живот и заплакала: — Батюшка, пойдем домой, батюшка. — Ее маленьких рук не хватало, чтобы обхватить его, и она цеплялась пальчиками за одежду. Он прижал к себе каштановолосую головку. Следом подбежала Настя, упала отцу на грудь. — Катя, перестань, мы же договорились, — просила она сестренку, глотая слезы. Другие, кто, целуя по дороге Степана Васильевича, кто, мимоходом прижимаясь к нему, уже спешили к матери: Аннушка, Прасковья повисли у нее на шее, Сережа, Абрамушка и Степа опустились на колени, старались поймать и поцеловать ее руки. Она всех обнимала, гладила, целовала. Улыбалась им ободряюще, уверенно. Все одновременно что-то говорили, шептали, прижимались. Подошли к ним Степан Васильевич со старшей и младшей дочерьми. — Матушка, все будет хорошо, — вытирая глаза, говорила Аня, — мы вас любим очень-очень! Наташа кивала ей. — Мы вас будем ждать, — вторила сестре Прасковья. Мать ласково ей улыбалась и гладила по голове. — Возвращайтесь поскорее! — плача, умоляла Катя, сидя у отца на коленях. Наташа наклонялась к ней, обнимала и терлась носом об ее носик. — За нас не волнуйтесь, у нас все в порядке, мы вас не подведем, — срывающимся голосом обещал Абрам, целуя руку матери. — С Васенькой тоже все хорошо, мы просто не решились… чтобы не плакал, — заверяла Настасья. Наташа кивала ей в знак согласия. — А дядя Петя (1), тоже хотел бы приехать, но он под домашним арестом, — сообщила Аннушка. — Но его ни в чем не обвиняют, — поспешила добавить Настя. Степа молчал. Ему надлежало отправляться в ссылку вместе с родителями, но они об этом пока не знали. — Они заплатят за все, за все! — вдруг с жаром прошептал Сергей. Наташа вздрогнула. Ее, словно, окатили ледяной водой, нахмурилась, сжала руки сына. "Не смей! Не смей!" — наказывала она ему мысленно, отчаянно надеясь, что услышит он этот внутренний крик. Чувствуя озноб, медленно поворачивала голову из стороны в сторону, не отрывая взгляда от его глаз. — "Не смей!" — Матушка, не переживай: ничего мы такого не сделаем. Их бог накажет! — взяв ее за руку, сказал Абрам. Наташа чуть не заплакала, закрыла ему пальцами рот, в тревоге посмотрев на дверь. Охранник, вроде бы, не обратил внимания на слова мальчишек. Может быть, ничего не слышал. Степан Васильевич положил руку на плечо сына и, когда тот повернулся к нему, предостерегающе покачал головой. В разноголосом гомоне возникла пауза, и караульный заинтересованно обернулся. Наталья Федоровна глядела через комнату на по-прежнему неподвижно лежащего Ивана. — Мы же совсем забыли про Ваню, — всхлипнула Настя. — Ванечка, милый, — бросилась она к брату. Охранник потерял интерес к происходящему. Ваня, услышав голос сестры, сильнее сжал голову руками, вжался лицом в тюфяк. — Ванечка, ну что ты, — зашептала Настя, — посмотри на меня, хороший мой, — в голосе нежность и жалость. Прижалась лбом к его волосам. Иван повернул к ней бледное лицо и вдруг со стоном дернулся к ней, крепко обнял за шею. Комната стала похожа на муравейник: дети сновали от родителей к кровати брата и обратно. Степа присел рядом с отцом и на удивленный взгляд родителей ответил: — Еще успею с Ванькой пообщаться: мне велено ехать с вами. Но так лучше, — он весело улыбнулся, — чем Сибирь хуже дальней деревни? А так, я буду с вами рядом. Наташа прислонилась к плечу Степана Васильевича и задумчиво смотрела на Степу. И не могла понять, грустно ей от такой новости или, напротив, спокойнее. — Мамочка, тебе очень больно? — неожиданно спросила подошедшая Катюша и погладила Наташу по руке. Та встрепенулась, быстро замотала головой, стараясь придать лицу как можно более радостное и беззаботное выражение. Потом прижала дочку к груди. — Время вышло. Родственники выходите, — слова охранника, сказанные громким, но ровным голосом, прозвучали как гром. Младшие Лопухины снова кинулись к родителям, к Степе. Девчонки разревелись, включая и старшую Настю. Степа с отцом сгребли их в охапку. Мальчики, судорожно сглатывая и моргая глазами, отчаянно старались сдержаться. Они прижались к матери. «Неужели никогда больше?!» — Давайте быстрее, порядок… — вяло потребовал караульный. Наталья Федоровна, пряча слезы, поцеловала каждого ребенка. Степан Васильевич всех по очереди перекрестил. Ссыльным разрешили проводить близких до выхода из здания. У Натальи Федоровны сильно кружилась голова, и подгибались ноги. Степа поддерживал ее. Дети жались со всех сторон, стараясь получить и отдать в последние секунды, как можно больше тепла и нежности. Едва тронулись кареты, увозящие детей, Наташа дала волю слезам. Степан прижимал ее к груди. — Мама, с ними все будет хорошо, вот увидишь. Не плачь, — успокаивал идущий рядом Степа. Входя в свою комнату, они заметили наконец прислугу, которая тенью стояла у двери. Наташа, проходя, вскользь пожала руку обливающейся слезами Агафьи. «Бедная девочка! Небось, сама вызвалась меня сопровождать, глупышка», — подумала княгиня о своей молодой служанке. Взгляд ее безразлично пролетел по красивому лицу девушки с большими оленьими глазами и вьющимися темными волосами. Полыхнуло тусклое: «Кто это?» — и тут же погасло. Навстречу им встала со своей кровати Аня. Наташа посмотрела в полные тоски глаза и почти бессознательно потянулась к ней. Обнялись. Они столько лет были подругами по жизни, теперь еще и по несчастью. Но Ане гораздо тяжелее, ведь едет она в ссылку совсем одна, а родственники так и не приехали проститься с ней. Все время она находилась в комнате, но старалась оставаться незаметной, чтобы не мешать бурному прощанию Лопухиных. Лежала, глядя в стену, и ждала, что вот услышит стук колес. Но ей не довелось даже повидаться с детьми и мужем. Женщины сидели, прислонившись друг другу, держались за руки. Раньше они всегда находили друг для друга слова утешения, теперь остались только рукопожатия и взгляд. Немного. Так, и это скоро отнимут. Они не тешились напрасными надеждами: ссыльных по одному делу, если только они не одна семья, никогда не определяли в одно место. Значит, скоро разлука. Возможно, навсегда. Могли ли они думать? Ни Наташа, ни Аня не обратили внимания на шаги в коридоре: там все время кто-то ходил. В комнату вошел конвойный. — Анна Бестужева, к вам прислуга. Вы можете использовать этих людей только на отведенной территории. Ни с какими поручениями отсылать их в другие места без разрешения начальника охраны нельзя, — казенно-четким голосом объявил он. В дверях показались люди. Первая ворвалась большая и пышная престарелая кормилица. — Чадушко моё! — навзрыд крикнула она с порога и, вытянув вперед руки, подбежала к Ане. Схватила ее лицо в большие мягкие ладони, поцеловала в щеки, в лоб. — Дитятко моё! Душенька моя горемычная! — причитала мамка. — Да, что же это! Наташа встала, освобождая няньке место, отошла к своим. Аня обняла кормилицу, уютную, теплую, и расплакалась. В первый раз с момента ареста. До сих пор, как бы худо ни было, не могла, будто слезы были заперты. Горе, страдания накапливались и спрессовывались внутри и не имели выхода, давили тяжелым грузом. Но только прочнее становились запоры. А сейчас склеп души распахнулся, и Аня не могла успокоиться, пока не выплеснула все, что накапливалось в течение месяца там, где чистилище уже не пугает. — Ты не думай, девочка, тебя не позабыли, — кормилица, плача, гладила Аню по волосам, — доченек твоих и Сереженьку брат Михайлы Петровича повелел в деревни отвезти сразу, как тебя схватили. Они, поди, и не знают ничего. А сам Михайла Петрович под арестом. Но ему-то что, его выпустят скоро. Бедная ты моя! Ничего. Я за тобой ходить стану, выхожу… В комнате стало не протолкнуться: ссыльных вместе с прислугой набралось четырнадцать человек. Это на четыре кровати. Конвой решил перевести Бестужеву в другую комнату. Для прислуги на пол набросали соломы и застелили сверху каким-то тряпьем. С возов с одеждой и утварью, которые милостивая императрица, как выяснилось, разрешила взять с собой, позволили взять одеяла. Не успели разместиться, как позвали в общую комнату ужинать. Понятно, что никто даже не прикоснулся к постной похлебке. Физически был способен есть только Степа, но ему кусок в горло не лез. Попробовали пить воду. И то сложно. После ужина Лопухиных ждало новое потрясение. Объявили места ссылки. Супругам Лопухиным вместе с сыном Степаном определен был для проживания Селенгинск — забытый богом острог в Забайкалье, о которым они ранее и не слышали. Ивану же предстояло следовать на Чукотку в Охотск. Значит, лишь какое-то время пути они будут вместе, а потом — расставание. «Сколько же еще мучений отвела нам судьба!» — горько думала Наташа. Бестужеву ждал стылый Якутск. Наташа ощущала запредельное перенапряжение: измученная, она нуждалась в покое, в отдыхе, но отдыхать не получалось. Перед сном Агаша спросила шепотом, не желает ли барыня сходить «до ветру». В сопровождении караульного они посетили отхожее место во дворе (какое счастье, что не в жилой комнате!). Когда возвращались, проходили мимо комнаты конвоя, и до Натальи Федоровны долетел обрывок разговора. — … прямо так и сказал? — Такими точно словами. — Что ж, отпишем об том Андрею Иванычу, посмотрим… У Лопухиной стало темно перед глазами, лицо Агаши расплылось белым пятном и исчезло. Она пребывала уже где-то не в этом мире, когда служанка, пытаясь удержать ее, сползающую по стенке, звала на помощь. Из караульной выбежал офицер, подхватил обмякшее тело. — И что вы все время бегаете, Наталья Федоровна? — проворчал он. — Ведь живого места нет. И не лежится. Прибежал перепуганный Степа, за ним Степан Васильевич. Офицер передал им Наташу, принес стакан воды. Где-то в другом мире Наташа почувствовала студеные брызги у себя на лице, обернулась и увидела, что сидит в коридоре, а под руки ее держат сын и муж. Подняли и довели до кровати. Закрыв глаза, она все силилась вспомнить. Случилось что-то страшное. Что? Много чего произошло в тот бесконечно длинный день. Утром она проснулась в камере: «Неужели это было еще сегодня?» Потом — эшафот. «Не вспоминать!» Дорога. Постоялый двор. Дети. Слова конвойных… "Неужели все сначала?!" Реальность, скорчив гримасу, перевернулась и обратилась назойливым, неотступным, бесконечным наваждением: дети стояли у эшафота, на котором лежал вниз лицом Ванечка. Палач ждал их наверху. Конвойные в богатых одеждах тянули их к ступеням, а Наташа старалась удержать. Утром она проснулась. Наваждение исчезло, но тревога осталась. Наташа с ужасом ждала новостей из Петербурга. Шли дни. Но никто оттуда не приезжал. Они же отправились в ссылку без промедлений.

* * *

Уже на следующий день, 1 сентября тронулись в путь и к вечеру стали на берегу Невы. Ночевать предстояло в Шлиссельбургской крепости. Знаменитый Орешек, отвоеванный Петром у шведов — маленький остров посреди Невы, превращенный в крепость. Двумя мысами врезался он в темную воду, возвышались на тех местах стражники-башни. В одной из них, названной Государевой, маленькая кованая дверь — вход в крепость. В стенах — Секретный дом — тюрьма. Путешествие по России, даже если это дорога по казенным домам, дело хлопотное. Бегал начальник конвоя, суетился, искал лодочника. А нет его. Босоногий мальчишка сказал, что, должно, спит где-то. Пока конвой хлопочет, осужденным позволили выйти из карет: тоже превеликая царская милость - ехать в ссылку в карете, — хоть облезлая, дырявая местами и неотапливаемая, а все же не открытая всем ветрам и дождям телега. Вышли. Смотрели на свинцовое, наполненное слезами небо, на гордых и свободных чаек, с пронзительными криками носящихся над отливающей сталью водой на сильных острых крыльях. Гордо и вольно несла Нева свои стылые воды к богатому и суровому морю. Стоять тяжело и холодно. Наташа вернулась в карету. Из открытой дверцы смотрела на отблески заходящего солнца на стенах башен. Строгая, сдержанная красота. Наташа старалась сосредоточиться на приятном, насладиться свежестью воздуха, почувствовать все оттенки его морского запаха и отвлечься от навязчивого металлического привкуса крови. Нашли лодочника, обругали, настращали. Спешно погрузились. Кареты и телеги оставили на берегу. А всю поклажу, опасаясь воровства, пришлось тащить с собой, чтобы утром перевозить обратно. Лодки оказались худыми, все промокло. Все намочили ноги. Конвоиры чертыхаясь бранили лодочника. Обещали обо всем отписать в Петербург, самому Ушакову. Лодочник кидался в ноги: — Не сгубите! Зашли в крепость. Арестованных развели по камерам. Убого, холодно, но все-таки не Петропавловка. Камеры просторнее, большие окна не под потолком — низко, в них можно смотреть. А главное разместили их опять не по одному, а по двое. Да и не заперли. Разрешалось выходить из камер, но не из здания. Прислуга забегала вокруг господ. В ссылку поехали самые преданные из дворовых. Взгляд Натальи Федоровны опять зацепился за лицо темноволосой красавицы. На этот раз она уже осознанно удивилась присутствию среди ее прислуги незнакомой девушки, к тому же, своим независимым, гордым взглядом так не похожей на крепостную. — Это Есения, — заметив ее удивление, зашетала Агафья. — Она из вольных людей. — Наташа округлила глаза. — Но ее жениха казнили. Ее тоже искали. Вот она и напросилась ехать с нами. — Я буду честно служить, не подумайте чего плохого, — Есения приложила руку к груди и бросила тревожный взгляд на Степу. — Не выдавайте! «Теперь с нами еще и беглая разбойница. А впрочем, еще один символ оборотной стороны жизни. — Княгиня неопределенно чуть повела плечами: — Оставайся». В первые минуты она обеспокоилась было мыслью о том, не обнаружат ли подмену. И как бы не случилось из-за этого беды. Но, во-первых, вероятность того, что станут выяснять происхождение слуг, ничтожна, а выдать ее — значило выдать и детей, которые привезли ее с собой. А, во-вторых, укрыть беглую преступницу — это, равносильно, показать через руку стервятникам! Не ждали такого? Думали: растоптали, уничтожили? А вот, получите! И ведь обвели под самым носом, на глазах конвоя! Это приятно. И месть (хоть и не сравнимая с причиненным злом, но все же…), и самой себе доказывает, что еще жива. Следующий день отметился сильным дождем и ветром, и по воде шли приличные волны. Наверное, по причине плачевного состояния лодок начальник конвоя решил переждать шторм в Шлиссельбурге. А может, он опасался, что под прикрытием стихии, кто-нибудь надумает сбежать. Так или иначе, остались в Орешке. День оказался ничем не занят, и Наташа вспомнила о том, что неплохо бы искупаться, знаками объяснила свое желание мужу и сыну Степе. Они пошли договариваться с конвоем и договорились. В одной из пустых камер, которых имелось множество, поставили большую дубовую бочку, на печи в домике охраны нагрели воду, развели в ведрах, выделили ковшик с обломанной ручкой и один кусочек мыла на всех. Но и то хорошо. Больше месяца не мывшиеся люди, получили возможность смыть с себя тюремную грязь, сменить окровавленное, присохшее белье. Наталья Федоровна стыдилась следов истязания на своем теле. Даже одно прикосновение палача считалось позором. Что говорить о публичном наказании? Возможно, прочитав все в ее глазах, Степан Васильевич выслал из импровизированной бани Агафью и сам помог Наташе искупаться. Она ему тоже. Потом, лежа на своих нарах, она смотрела на него, спящего у противоположной стены (жаль, что не могли они спать вместе, прижавшись друг к другу, но нары очень узкие, а лежать на боку слишком больно). Она смотрела и думала, какое счастье, что по российским обычаям никто не вправе разлучать супругов, даже осужденных в ссылку. И вспомнилось вдруг забытое. Колеблющиеся огни свечей через белый газ фаты, чистые слезы воска, и такое важное, отвергнутое когда-то и согревшее нынче: «…и следует за ним в печали и в радости, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит…»

* * *

3 сентября двинулись дальше. Ваня уже накануне вечером начал кашлять, а наутро у него появился небольшой жар. Должно быть, простудился при переправе или после купания. Надежды, что легкое недомогание быстро пройдет, не оправдались. Напротив, к вечеру его охватила лихорадка. Приехали в Старую Ладогу. Наталья Федоровна и Степа не отходили от постели больного, прикладывали к пламенеющему лбу компрессы, смачивали запекшиеся губы. Не было никаких средств для лечения. Хотя бы чай с малиной или теплое молоко, но взять их было негде. Состояние Ивана к утру не улучшилось, и когда начались сборы к выезду, Наталья Федоровна, схватив старшего офицера за рукав, показала на бредящего сына, с умоляющим выражением лица покачала головой: «Куда ему в таком состоянии?» Конвойный, поразмыслив недолго, объявил, что Ивану Лопухину, и в самом деле нельзя ехать, поэтому он останется в Старой Ладоге до выздоровления со своим камердинером и двумя конвойными. Остальные продолжат путь. У Наташи сердце разрывалось от жалости. «Несчастный мой мальчик, — в душе она обливалась слезами, — он только начал без страха смотреть на окружающих, а теперь остается один, больной, без поддержки». Но они ничего не могли изменить. Пришлось проститься. Наташа обняла своего первенца (в последний раз в жизни) и отправилась в далекий путь, моля бога быть милостивым к ее истерзанному ребенку.