Часть 1

Каждый год в последнюю ночь уходящего цикла жители деревни Таохуа делали одно и то же: они бежали. Не потому, что были трусами. Не потому, что не пробовали сражаться. А потому, что против Няня — древнего чудовища с рогами, чешуей и горящими глазами — не мог устоять никто. Круглый год он спал в пучине моря, но в канун нового года просыпался, выползал из чёрной воды и шёл по земле, чтобы жрать скот, рушить дома и забирать жизни тех, кто не успел спрятаться. Старожилы рассказывали, что когда-то Нянь был больше. Говорили, что в древности он проглатывал целые деревни, а реки окрашивались красным на недели вперёд. Теперь он стал меньше — или люди стали храбрее, никто не знал наверняка. Но каждую весну ритуал повторялся: женщины собирали детей и стариков, мужчины загоняли скот, и вся деревня, взяв только самое необходимое, уходила в горы, оставляя дома пустыми, а двери — распахнутыми настежь. Некоторые оставляли у порога еду. Говорили, что сытый Нянь менее жесток. Другие — нет, потому что зачем кормить того, кто всё равно разрушит твою жизнь? В год, когда случилась эта история, всё пошло иначе. Деревня Таохуа — «Цветы персика» — стояла у подножия горы, подковой охватывающей небольшую бухту. Здесь растили рис, ловили рыбу и каждую весну проклинали море, которое приносило не только рыбацкое счастье, но и смерть. Старуха Линь, которой было семьдесят два года, помнила четырнадцать нашествий Няня. Четырнадцать раз она сворачивала пожитки и тащилась в горы вместе со всеми. Четырнадцать раз возвращалась и находила свой дом повреждённым, но стоящим — потому что Нянь не интересовался стенами. Ему нужна была плоть. И шум. Шум его раздражал, но не пугал. Однажды, когда она была ещё девчонкой, она видела его вблизи. Огромная тень, выше самого высокого бамбука. Глаза, горящие жёлтым, как у тигра, но злее. Длинный хвост, которым он снёс половину улицы, просто повернувшись. И запах — тухлой рыбы, старой крови и чего-то ещё, отчего у неё до сих пор кружилась голова, стоило только вспомнить. «В этом году, — думала она, собирая узел, — я не пойду». Но пошла. Потому что стариков в горах никто не оставлял, а внуки — единственное, что у неё осталось после того, как Нянь в прошлом году утащил её сына. *** В тот вечер, когда жители уже заколачивали окна и выводили быков из загонов, в деревню вошёл старик. Он был одет в лохмотья, которые, наверное, когда-то были зелёными или синими, но от времени превратились в серую тряпку. На ногах — соломенные сандалии, стоптанные до дыр. В руке — кривой посох, на спине — мешок, из которого торчала какая-то старая ткань. Но лицо. У старика было лицо, которое невозможно было забыть. Длинные, серебряные, как лунный свет, усы спадали почти до пояса. Глаза — чёрные, глубокие, с таким спокойствием, какое бывает только у тех, кто видел всё и больше ничего не боится. Никто его не заметил. Все были слишком заняты паникой. «Забирай детей и уходи!» — кричал один сосед другому. «А быков? Быков бросим?» — «Быков Нянь сожрёт, а детей мы не бросим!» Старуха Линь, которая как раз выходила из дома с узелком, наткнулась на старика почти нос к носу. «Ты кто?» — спросила она, не столько удивлённо, сколько раздражённо. «Уходи отсюда. Сегодня ночью Нянь придёт. У нас нет времени на нищих». Старик улыбнулся. Улыбка у него была странная — не добрая и не злая, а какая-то всезнающая. «Я знаю про Няня, — сказал он. Голос у него оказался чистым, как горный ручей, совсем не старческим. — Я пришёл, чтобы избавить вас от него». Линь фыркнула: «Много вас тут ходило. Избавителей. Ни один не вернулся». «А я вернусь, — сказал старик. — Дай мне только твой дом на ночь. И красную ткань. И бамбук, который трещит в огне». «Красную ткань? — Линь нахмурилась. — Ты что, жениться собрался?» Старик засмеялся — громко, раскатисто, так, что несколько проходящих мимо крестьян обернулись. «Нет, старуха. Я собрался победить». Линь не поверила ему. Конечно, не поверила. Кто в здравом уме поверит нищему, который обещает сделать то, чего не смогли сделать целые поколения? Но она согласилась. Почему? Сама не знала. Может быть, потому, что в глазах старика горел тот самый огонь, который она видела в глазах своего мужа за день до того, как он умер. Огонь человека, который знает, что делает. «Хорошо, — сказала она. — Дом твой. Но я ухожу в горы вместе со всеми. Если ты умрёшь — не поминай меня лихом». «Я не умру», — ответил старик. Она оставила ему всё, что он просил: старую красную рубаху, которую когда-то носил её покойный муж, бамбуковые палки из загона, горшок с золой и свечи — целых три свечи, последние, что были в доме. Потом она взяла внуков за руки и ушла в горы, как делала это каждый год. А старик остался. Ночь опустилась на деревню Таохуа, как чёрное покрывало. Луна спряталась за тучи, звёзды тоже будто решили не смотреть на то, что должно было случиться. Нянь пришёл в полночь. Он вышел из моря не с рёвом, как ожидал старик, а с тяжёлым, низким звуком, похожим на скрежет камня о камень. Его тело, покрытое чёрной чешуёй, блестело в темноте. Глаза горели жёлтым огнём, освещая всё вокруг на десять шагов вперёд. На голове — один рог, острый, как копьё. Он нюхал воздух. Деревня была пуста. Он знал этот запах — запах страха, который ушёл в горы, оставив после себя только горечь. Но сегодня был другой запах. Дым. Горелый бамбук. И красный цвет. Нянь остановился перед домом старухи Линь. Дверь была выкрашена в красный. Не просто выкрашена — вся в красных полосах, как будто кто-то обмотал её лентами. Свечи горели в окнах, отбрасывая тёплый, пульсирующий свет. Чудовище замерло. Оно боялось красного. Оно всегда боялось красного, но раньше люди не знали об этом. Раньше люди просто убегали. А теперь... теперь кто-то повесил красное на дверь. Нянь сделал шаг вперёд. Потом второй. И в этот момент двор взорвался треском. Бамбук. Горящий бамбук. Старик поджёг его, и бамбук затрещал, завыл, закричал — звук был такой, будто сто человек одновременно били в барабаны. Нянь отшатнулся. Дверь распахнулась. На пороге стоял старик. В красном халате. С распущенными серебряными усами, которые теперь казались не старыми, а сверкающими, как остриё меча. «НЯНЬ! — закричал старик. — УБИРАЙСЯ!» И засмеялся. Смех его был громче треска бамбука. Громче ветра. Громче, чем рёв самого чудовища. Нянь посмотрел в глаза старику. И увидел там то, чего никогда не видел в глазах людей. Отсутствие страха. Чудовище зарычало — но рык вышел сдавленным, почти жалким. Оно развернулось, ударив хвостом по земле так, что треснула дорога, и бросилось прочь — к морю, в чёрную воду, подальше от красного цвета, от огня и от этого смеха. Старик стоял на пороге и смотрел, как Нянь исчезает в волнах. «Вот так, — сказал он тихо. — Просто, оказывается». На рассвете жители деревни Таохуа спустились с гор. Они шли медленно, боясь того, что увидят. Каждый год они возвращались в разрушенные дома, к затоптанным полям, к пропавшим животным. Каждый год находили что-то, что напоминало им о том, что они всего лишь жертвы. В этот раз всё было иначе. Дома стояли целыми. Ни одного разбитого окна. Ни одной сломанной двери. И только один дом — дом старухи Линь — был красным. Красные полосы на двери, красная ткань на пороге, красные свечи, догорающие в окнах. «Что здесь произошло?» — спросил староста деревни, когда Линь подошла к своему дому. Она не ответила. Она вошла внутрь. Старика не было. На столе лежала только записка, написанная на клочке красной бумаги: «Нянь боится красного. Боится огня. Боится шума. Теперь вы знаете. Не убегайте больше». Линь вышла на крыльцо и посмотрела на односельчан. «Нищий старик, — сказала она. — Тот, которого я пустила на ночлег. Он изгнал Няня. Красным цветом. Огнём. Грохотом». Никто не поверил. Но они видели следы на дороге — глубокие борозды, оставленные когтями чудовища, которые вели не в деревню, а из неё. К морю. В ту ночь, впервые за много лет, деревня Таохуа не потеряла ни одного человека. Ни одного животного. Ни одной жизни. А через год — когда наступил следующий канун нового года — они не ушли в горы. Они нарядились в красное. Повесили красные фонари на двери. Зажгли бамбук, который трещал и стрелял искрами. И встретили Няня не страхом, а смехом. Он пришёл. Посмотрел на море красного цвета. Услышал грохот, от которого закладывало уши. И ушёл. И больше никогда не возвращался. *** Теперь, когда в Китае наступает Новый год, люди делают три вещи: надевают красное, запускают фейерверки и не спят всю ночь. Они не помнят имени старика. Никто не знает, был ли он богом, духом или просто мудрецом, который понял то, чего не понимали другие. Но они помнят его урок: «Нянь» — значит «год» на китайском языке. И каждый год чудовище пытается прийти в твой дом — в виде страха, неудач, потерь. Но если ты встретишь его красным цветом храбрости, огнём надежды и грохотом радости — оно отступит. Потому что настоящее чудовище живёт не в море. Оно живёт в страхе. А страх умирает перед лицом тех, кто не боится смеяться.