***

Время перестало существовать, минуты казались часами, а дни — неделями. Не помогало и то, что сквозь заколоченные отцом окна не проходило ни единого луча света, из-за чего отличить день от ночи было почти невозможно. Надя лежала в родительской комнате на кровати под толстым, но едва сохранявшим тепло слоем из одеял. В гробовой тишине пустой квартиры её мысли становились вязкими, как невкусный и нелюбимый ею кисель. Если раньше, ещё пару недель назад, когда живот сжимался в тугой узел и ныл от голода, каждая мысль Нади была занята едой: о том, каким вкусным был тёплый, с хрустящей корочкой и нежным мякишем батон из магазина; как сладки были имбирные пряники, которые мама пекла к чаю; каким безвкусным, маленьким, но в то же время единственным источником пропитания был тот кусочек чёрного хлеба по карточке. То теперь, когда огонь внутри неё погас, сменившись ледяным ощущением пустоты, девочка могла думать лишь об обещанном возвращении матери домой. Каждую бесконечно долгую секунду, протекающую в темноте холодной комнаты, Надя ждала её. Несколько дней назад, мама, как обычно, взяв с собой карточки на хлеб и отцовскую шубу (её можно обменять на столярный клей или хотя бы на обрывок кожаного ремня), вышла на улицу. Перед уходом она улыбнулась дочери своими потрескавшимися синими губами, обняла её хрупкое, костлявое тельце, от которого уже давно пахло чем-то кисло-сладким, и сказала: «Не волнуйся, Наденька. Обещаю, я скоро приду и обязательно принесу тебе еды. А ты пока ложись спать». Но ни через час, ни через день мама так и не вернулась. Для Нади время остановилось в бесконечном ожидании того самого «скоро», которое всё никак не могло наступить. Сначала у неё бывали порывы встать с кровати и самой отправиться на поиски, но стоило ей выползти из-под одеял, как силы мгновенно покидали её. Надя не была наивной. Она понимала: чем глубже становилась голодная дыра в её животе, тем больше была вероятность, что мама не вернётся. С ней что-то случилось. Возможно, она поскользнулась, ударилась и не смогла встать, отчего замёрзла насмерть. Или при одной из недавних бомбардировок в неё попал осколок — от него она мгновенно умерла, окрасив белоснежный снег своей алой кровью. Надя чувствовала, что мама больше никогда не придёт. Однако ей отчаянно хотелось надеяться, что звенящую тишину квартиры вновь разобьёт мамин ласковый и нежный голос… От невысказанного горя и постоянной, удушающей усталости девочка проводила большую часть времени без сознания. Она спала, бежала от реального мира в мир грёз и тёплых воспоминаний. Не в силах больше бодрствовать и тешить себя призрачными надеждами Надя вновь провалилась в сон. Ей снился прошлогодний Новый год: её нарядное платье, мама, насыпающая конфеты в стеклянную вазу, папа, помогающий украшать ароматную ёлку. Тогда все волнения сводились к ожиданию подарков и искрящемуся на языке вкусу мандаринов. А сейчас… Тихий стук разбудил девочку. Очнувшись, она тяжело моргнула и медленно повернула голову к двери, ведущей из родительской комнаты в коридор. Где-то там, на пороге, за незапертой входной дверью кто-то стоял. Стук раздался вновь. Он не был ни звонким, как раньше, когда соседка приходила за спичками, ни серьёзным и требовательным, как в тот день, когда папе принесли повестку. Нет, стук был слабым, робким, словно спрашивающим разрешения войти, и оттого — тревожным. — Мама? — прошептала Надя охрипшим от долгого молчания голосом. Одно это слово пробудило в ней жизнь, медленно угасавшую все эти дни. Не зря она ждала её, не зря надеялась, мама сдержала обещание — она вернулась! Наверное, добрые люди нашли её, упавшую в снег, отправили в госпиталь, где спустя несколько дней она очнулась и сразу же поспешила домой к своей дочери. — Мама! — чуть громче, уже почти веря, крикнула Надя, не понимая, почему та всё ещё не заходит. Дверь скрипнула, отворилась, и кто-то наконец переступил порог. Её слабое сердце, едва поддерживавшее жизнь, впервые за столько времени гулко ударилось в груди, прежде чем вновь вернуться к привычному вялому ритму. По грязному полу послышались осторожные шаги. «Это она, только она так ходит!» — подумала девочка, слабо улыбаясь и не отрывая взгляда от входа в комнату. Шаги остановились напротив. Человек за дверью замешкался, потом легонько толкнул её и вошёл. Из-за сонной пелены в глазах Надя не могла разглядеть его, но силуэт был знакомым и явно женским. Не думая, собрав последние силы, она вытащила руку из-под одеяла и протянула её к фигуре, уже подошедшей к кровати. — Наденька? — словно не осознавая, что под этими одеялами всё ещё может теплится жизнь, произнёс отдалённо узнаваемый голос. — Мама… это ты? — девочка уже знала ответ, но не спросить не могла. — Нет, это я, тётя Люба. Помнишь меня? — печально ответила женщина, опускаясь на колени у постели. — Подруга твоей мамы. Меня послали проверить тебя… после того, как её нашли. Глупо было надеяться. Но даже сейчас, когда правда сказана прямо в лицо, Надя не заплакала. Её худенькое лицо исказила болезненная гримаса, из горла вырвался неестественный, хриплый то ли стон, то ли всхлип, а глаза, зажмурившись, так и не смогли выдавить ни слезинки. Её горе было без слёз — как, казалось, и вся будущая жизнь. В то же время холодная костлявая рука опустилась на её голову и с тихой, иссякающей нежностью принялась гладить редкие волосы, пытаясь утешить невозможное. — Сироток собирают… для переправы через Ладогу. Ты в списках…