Живоглот, я люблю тебя

Часть 1. Жалоба, изменившая всё Гарри Поттер сидел на подоконнике в гостиной Гриффиндора и с видом великого мыслителя перелистывал школьную «Книгу жалоб и предложений». Рон, развалившийся на диване с коробкой «Берти Боттс», наблюдал за этим с ленивым любопытством. Живоглот, свернувшийся клубком на спинке дивана, лениво приоткрыл один глаз. Похоже, даже кот предчувствовал надвигающуюся катастрофу. — Слушай, — сказал Гарри, — тут пишут всякую ерунду. «Прошу убрать слизней из подземелий». «Требую, чтобы на ужин подавали больше пудинга». А вот это вообще: «Мерлин, какой же Малфой высокомерный идиот, пусть его на месяц посадят в чулан». Рон хмыкнул, выуживая из коробки фасолину. — И что, кто-то это выполняет? — Да нет, это же просто для смеха, — Гарри перелистнул страницу. — Тут столетние записи. Никто всерьёз не воспринимает. — А ты что-нибудь напиши, — лениво протянул Рон, забрасывая в рот фасолину. — Внеси частичку. Поттер задумался. Перо замерло над страницей. — А если я напишу: «Мне надоело, что Малфой и Грейнджер постоянно ссорятся. Пусть их посадят в одну комнату до конца года»? Будет забавно, да? Представляешь их лица? — Пиши, — Уизли усмехнулся. — Может, магия Хогвартса услышит и сбудется. Я бы на это посмотрел. Гарри выдохнул и написал фразу своим корявым почерком, старательно выводя каждую букву. Поставил подпись: Гарри Поттер, староста. Живоглот на спинке дивана чихнул. — Готово. Книга тихо вспыхнула золотым, издала звук, похожий на довольное «ну наконец-то», и тяжёлым томом грохнулась на пол. Страницы сами собой перелистнулись на раздел «Исполнено», и там, под сияющей печатью Хогвартса, загорелась запись: Жалоба № 842. Истец: Поттер Г. (староста). Ответчики: Малфой Д., Грейнджер Г. Мера: принудительное совместное проживание в изолированном помещении до полного урегулирования конфликта. Основание: параграф 7, пункт 3 «Магического кодекса дисциплинарных взысканий». Срок: неограничен. Минимальный срок — 30 дней для полного разрешения конфликта. Гарри и Рон уставились на книгу. Уизли медленно прожевал фасолину, которая на вкус оказалась мылом, и выдавил: — Ты… это… реально? — Это не может быть реально, — голос Поттера сел до писка. — Это же просто прикол! В воздухе материализовалось официальное письмо с гербом Хогвартса, адресованное Мистеру Малфою и Мисс Грейнджер. Гарри схватил его, надеясь, что это ошибка. Надпись не исчезла. Более того, под ней появилась приписка: «Уведомление направлено.». — Нас убьют, — сказал Рон с удивительным спокойствием. — Она нас убьёт. А потом он добьёт. И, возможно, Гарри, тебя воскресят, чтобы убить снова. — Я думал, это шутка! — Гарри, ты победил Тёмного Лорда, но не научился тому, что магия шуток не понимает?! Поттер спрятал лицо в ладонях. В его голове уже разворачивалась панорама его собственных похорон. Гермиона, стоящая над гробом с «Книгой жалоб» в руках. Драко, поливающий могилу ядом. Рон, жующий фасолины и философски замечающий: «Ну, он сам виноват». — Может, они не узнают, что это я? — с надеждой спросил Гарри. — Твоя подпись, — Рон ткнул пальцем в страницу. — Крупными буквами. И печать старосты. Они убьют тебя, Гарри. — Надо предупредить МакГонагалл! Она отменит! — Ты видел, чтобы магия Хогвартса отменяла приказы? Поттер не ответил. Он просто сидел и смотрел на книгу, которая уже закрылась с довольным хлопком. Живоглот спрыгнул с дивана и демонстративно вышел из комнаты, всем своим видом показывая, что к этому цирку он не имеет никакого отношения. Часть 2. Добро пожаловать в преисподнюю Восемь утра. Большой зал. Гермиона, как обычно, сидела с идеально ровной спиной и списком тем для С.О.В., который она выучила наизусть ещё на прошлой неделе. Драко, как обычно, сидел через два стола от неё и делал вид, что её не существует. Воздух между ними был настолько плотным от взаимной ненависти, что его можно было резать ножом и подавать на завтрак вместо масла. Идиллия рухнула, когда в зал вошли МакГонагалл, Гарри и Рон с лицами людей, которых ведут на расстрел. За ними, словно приглашённый гость, плёлся Живоглот — видимо, решил посмотреть на развязку. — Мисс Грейнджер. Мистер Малфой. Пройдёмте. Гермиона подняла бровь. Драко отложил нож для масла с таким видом, будто ему только что объявили, что его род внесли в реестр пуффендуйцев. — Профессор, — ледяным тоном произнёс он, — я, конечно, ценю ваше внимание, но завтрак — это святое. — После того, что вы услышите, аппетит у вас пропадёт, — сухо ответила МакГонагалл. — Встали и пошли. Оба. В кабинете директрисы их ждало письмо. Грейнджер прочитала его первой. Лицо её стало сначала белым, потом красным, потом, кажется, начало светиться в темноте. — Что. Это. Значит? — выдохнула она с такой интонацией, будто каждое слово было отдельным проклятием. — Это значит, — сказала МакГонагалл, — что мистер Поттер подал жалобу в Книгу. Книга приняла её к исполнению. Магия Хогвартса зафиксировала, и теперь, — она вздохнула так, будто сожалела, что не ушла на пенсию лет двадцать назад, — вы будете жить в одной комнате, пока не разрешите свой конфликт. Минимальный срок — тридцать дней. Даже если помиритесь раньше, тридцать дней вы обязаны находиться вместе. — Тридцать дней? — Малфой сжал кулаки. — Параграф 7, пункт 4, — невозмутимо произнесла МакГонагалл. — «Совместное проживание должно составлять не менее тридцати дней для обеспечения полного урегулирования конфликта». Вам также необходимо написать эссе о важности соблюдения порядка в мире. — Это… это… — Драко не мог подобрать слов. — Средневековье? — подсказала Гермиона. — Я хотел сказать «незаконно», но средневековье тоже подходит. — Это закон, — отрезала МакГонагалл. — Магический кодекс, принятый Визенгамотом в 1789 году. И он до сих пор действует. — Но его же никто не применял! — воскликнула Гермиона. — Применяли. Последний раз в 1823 году. Тогда двое студентов, посаженные в одну комнату, в итоге поженились и прожили счастливую жизнь. — Мы не собираемся жениться! — рявкнули оба одновременно. — Это ваше право, — кивнула МакГонагалл. — Но тридцать дней в одной комнате вы проведёте. Вам дана комната на седьмом этаже. Питание будет проходить через эльфов. Библиотечный каталог — по запросу. И помните: если вы начнёте драться, комната будет уменьшаться. Если не прекратите, уменьшится до размеров чулана. Вопросы? — Сотня! — рявкнули оба. — Ни одного. Следуйте за мной. Драко медленно повернул голову к Поттеру. В его взгляде было то, что обычно видят перед смертью. Или после. Гермиона тоже повернулась, и теперь оба смотрели на Гарри с одинаковым выражением. — Поттер, — голос Малфоя был на удивление спокоен, что делало его ещё страшнее. — Ты что написал в эту книгу? — Я… это… — Гарри попятился к двери, споткнулся о Живоглота, который с умным видом сидел на пороге, и едва не упал. — Он просто пошутил! — встрял Рон, понимая, что если не вмешается, от его лучшего друга останется мокрое место. — Он же не знал, что это взаправду! — Пошутил. — Если бы я могла убивать взглядом, — процедила Грейнджер, — от тебя, Гарри, осталась бы только кучка пепла. — Вы… Месяц… Я не хотел… — Ты хотел, — отрезала девушка. — Ты хотел, чтобы мы перестали ссориться. И вот, пожалуйста. Теперь мы будем ссориться в замкнутом пространстве. Тридцать дней. — Тридцать один, — поправила МакГонагалл. — Включая день подачи жалобы. — Спасибо, профессор, — съязвил Драко. — Это делает ситуацию намного лучше. — Не за что, — кивнула директриса. — Следуйте за мной. Они вышли из кабинета. Гарри и Рон остались стоять, глядя им вслед. — Нас убьют, — повторил Уизли. — Как думаешь, нас убьют? — Не нас, — поправил Поттер. — Меня. Тебя, может быть, пощадят. — Почему? — Потому что ты просто стоял рядом. А я писал. — Справедливо, — Уизли хлопнул его по плечу. — Ну, я тогда пойду. Если что — передавай привет из загробного мира. — Рон! — Шучу. Пойдём, надо их хоть изредка навещать. Может, они к концу месяца перестанут нас ненавидеть. — Или начнут ненавидеть сильнее, — мрачно добавил Гарри. Живоглот, который всё это время сидел на пороге, лениво потянулся и пошёл за уходящими — видимо, решил, что это зрелище стоит того, чтобы на него посмотреть. Часть 3. Камера пыток имени Поттера Комната № 314 оказалась именно такой, как можно ожидать от места, созданного магией, которая считает «совместным примирением» средневековую пытку. Она была маленькой. Оскорбительно маленькой. Унизительно маленькой. Окно — узкая щель под самым потолком, через которую можно было разглядеть кусочек неба величиной с носовой платок. Стол — на двоих, но такой узкий, что локти неизбежно сталкивались. Стулья — два, придвинутые так близко, что колени соприкасались, если оба сидели прямо. Кровати стояли вплотную друг к другу, разделённые лишь ширмой, которую можно было сдвинуть только с двух сторон одновременно. Ванная — одна на двоих. — Это, — начала Гермиона, медленно обводя взглядом помещение, — тюремная камера. — Это оскорбление для любой уважающей себя тюрьмы, — поправил Драко, оглядываясь с видом аристократа, которому предложили ночевать в конюшне. — У Блэк-энд-Уайт были бы лучше условия. — Ты сейчас сравниваешь тюремные условия? — Я просто констатирую факт. — Заткнись. — Сама заткнись. Щёлкнул замок. МакГонагалл оставила их на пороге с многозначительным: «Удачи. Она вам понадобится. И помните — тридцать дней. Не меньше». Драко дёрнул ручку. Бесполезно. Потом применил «Алохомору». Бесполезно. Потом просто ударил по двери ногой. Дверь даже не дрогнула. — Заперто, — объявил он. — Ты гений дедукции, — огрызнулась Грейнджер. — Твой сарказм будет доставаться мне круглосуточно. О, радость. — Поверь, мне от твоего высокомерного тона тоже не легче. Они уставились друг на друга. Глаза в глаза. Ненависть в ненависть. Счётчик дней в голове Гермионы уже начал обратный отсчёт: 30. 29. 28. Казалось, это будет вечность. — Знаешь что, — сказала Грейнджер, — если мы будем просто сидеть и игнорировать друг друга, рано или поздно нас выпустят. — Ты плохо знаешь МакГонагалл, — усмехнулся Драко, плюхаясь на стул. Его колено тут же встретилось с её. — Ой, прости. Я забыл, что мы теперь сиамские близнецы. — Сядь нормально! — Я сижу нормально! Это стул кривой! — Это не стул кривой, это ты кривой! — О, точно, — Малфой сложил руки на груди. — Это я кривой. А ты, значит, идеальна. Как всегда. — По крайней мере, я не трачу полжизни на то, чтобы выглядеть как павлин на параде! — Зато ты тратишь время на то, чтобы доказывать всем, какая ты умная, хотя это и так видно с первого взгляда! Достаточно одного слова из твоего рта! — Ах, вот как? — Грейнджер вскочила. — Тебе не нравится, когда люди умнее тебя? Это удар по твоему аристократическому самолюбию? — Умнее? — Драко тоже встал, и они оказались лицом к лицу. — Ты просто заучиваешь книги, Грейнджер. В этом нет ума. Это зубрёжка. Настоящий ум — это понимание, как устроен мир, а не цитирование параграфов! — А что понимаешь ты? — голос её стал опасным. — Как унижать тех, кто слабее? Как прятаться за спиной отца? Как выбирать сторону, которая кажется сильнее? Драко побелел. — По крайней мере, я не разыгрываю из себя святую, — процедил он. — Ты думаешь, ты лучше всех, потому что родилась в правильном мире? Потому что у тебя не было метки на руке, которая определила бы всю твою жизнь? Ты даже представить не можешь, каково это — родиться в семье, где у тебя нет выбора! — У тебя был выбор! — закричала Гермиона. — Ты просто побоялся его сделать! — А ты сделала? — Драко повысил голос до крика. — Ты выбрала сторону добра, потому что тебе повезло родиться не в семье Пожирателей! Если бы ты родилась в моей семье, ты была бы такой же, как я! Может быть, даже хуже! Грязнокровка! Слово повисло в воздухе, как удар хлыста. Гермиона замерла. Драко тоже. Он смотрел на неё, и на его лице медленно проступало осознание того, что он только что пересёк черту, которую они оба считали непреодолимой. В комнате стало тихо. — Я… — начал он, но не успел. Комната издала низкий, угрожающий скрип. Стены, незаметно для глаз, сдвинулись. Кровати с глухим стуком ударились друг о друга. Ширма жалобно звякнула и сложилась. Стол сдвинулся на полметра к стене. Пространства стало меньше. Намного меньше. Гермиона не сказала ни слова. Она села на свою кровать, отвернулась к стене и замолчала. — Грейнджер, — сказал Малфой после долгой паузы. Молчание. — Я не должен был этого говорить. Молчание. — Это… я не имел в виду. — Ты имел, — голос Гермионы был ровным и пустым. — Ты всегда это имел в виду. Просто раньше у тебя была возможность это кричать прилюдно. А теперь ты кричишь здесь. В камере. Которая сжимается. — Нет, — Драко провёл рукой по лицу. — Нет, это… это было подло. Даже по моим меркам. — О, теперь у тебя есть мерки? — она повернулась. — Поздравляю, Малфой. Ты достиг дна. — Я знаю, — он опустился на свою кровать, которая теперь стояла вплотную к её. — И мне жаль. — Тебе жаль? — она усмехнулась. — Ты только что назвал меня грязнокровкой. В двадцать первом веке. После войны! И тебе жаль. — А что я должен сказать? — он повысил голос, но тут же сбавил. — Я не могу изменить прошлое. Я не могу изменить то, что говорил раньше. Но сейчас… я не хотел этого. Я сорвался. — Ты сорвался, — повторила Грейнджер. — Как удобно. А когда ты на шестом курсе чуть не убил Дамблдора, ты тоже сорвался? Драко замолчал. На его лице появилось выражение, которое она раньше никогда не видела. — Ты права, — сказал он тихо. — Я много чего натворил. И я не жду, что ты меня простишь. Но сейчас я просто хочу сказать, что это слово… я больше никогда его не произнесу. Ни про тебя, ни про кого-либо. Гермиона смотрела на него долго, потом отвернулась. — Докажи не словами. Больше они в тот день не разговаривали. Часть 4. Сокращающаяся реальность Следующие дни были адом. Настоящим, буквальным адом, который, как подозревал Малфой, придумал какой-то извращенец с кафедры магического правосудия. Они ссорились постоянно. Из-за всего. Но оскорблений больше не было. Они научились ненавидеть друг друга без слов. День 1–3. Фаза активных боевых действий — Ты занимаешь всё место! — шипел Драко, когда они пытались лечь спать. — А ты храпишь! — Я не храплю! — Храпишь! — Я храплю, только когда на меня давят локтем! — Сам давишь! — Так не занимай всё место! Комната скрипела и сжималась каждый день на несколько сантиметров. К концу третьего дня между кроватями исчез даже намёк на проход. Ширму пришлось убрать совсем — она просто не влезала. Теперь они спали буквально в полуметре друг от друга, разделённые только воображаемой чертой, которую оба яростно охраняли. День 4–7. Фаза бытового террора На четвёртый день выяснилось, что горячая вода в душе работает только двадцать минут, потом идёт ледяная. И чтобы помыться обоим, нужно было соблюдать график с точностью до секунды. — Ты превысила лимит на три минуты! — заорал Драко, когда из душа полилась ледяная вода прямо ему на голову. — Я смывала шампунь! — Ты смывала его двадцать минут?! — У меня длинные волосы! — Тогда мой их раз в неделю! — Ах, вот как? А может, ты вообще не будешь мыться? Твой вонючий одеколон и так убивает всё живое в радиусе трёх метров! — Это французский парфюм! От лучших парфюмеров! — Французские скунсы тоже пахнут характерно! Комната сжалась ещё на три сантиметра. К концу пятого дня пространства стало настолько мало, что, чтобы встать с кровати, нужно было сначала договариваться, кто встаёт первым. Они разработали сложную систему жестов, потому что даже разговоры приводили к тому, что стены сдвигались. — Я встаю, — показывал Малфой пальцем вверх. — Нет, я, — показывала Гермиона на себя. — Ты встаёшь после, — он делал круговое движение. — Я встаю первой, — она складывала руки крестом. — Тогда вставай! — Не могу, ты меня блокируешь! — Я не блокирую, это кровать узкая! — Кровать не узкая, это ты широкий! — Я не широкий, это ты… — Драко замолчал, поняв, что сейчас опять скажет что-то, после чего комната превратится в коробку из-под обуви. — Что? — выдавила Грейнджер. — Я что? — Ты… — он сжал зубы, — ты просто… занимаешь много места. Как все гриффиндорцы. — Ах, вот оно что! «Все гриффиндорцы»! А ты, значит, слизеринец-джентельмен, который занимает ровно столько места, сколько положено по этикету?! — Да! — Тогда подвинься, джентельмен! — Я не могу подвинуться, потому что стена! — Тоже мне, проблема! Она толкнула его плечом. Он толкнул в ответ. Комната жалобно скрипнула и сжалась настолько, что их плечи оказались прижатыми друг к другу. Они замерли. — Если мы продолжим, — сказал Драко тихо, — нас раздавит. — Я в курсе, — так же тихо ответила Гермиона. Они сидели бок о бок, ощущая тепло чужих тел через тонкие пижамы, и молчали. Это было ужасно неловко. Это было унизительно. Это было… не так ужасно, как они ожидали. День 8–10. Фаза вынужденного перемирия К десятому дню они поняли: если они не перестанут ссориться, комната превратится в гроб. Буквально. Стены были уже так близко, что, лёжа на кровати, можно было касаться их обеих одновременно. — Нам нужно перемирие, — промямлил Малфой на десятый день, когда они снова проснулись в обнимку: во сне их воображаемая черта исчезла без следа. — Я не хочу с тобой мириться, — пробурчала Гермиона, пытаясь отодвинуться. — Я тоже не хочу. Но если мы продолжим, нас раздавит. И потом найдут два трупа, которые обнимаются в позе, не оставляющей сомнений, чем мы тут занимались. — Это не смешно. — А я и не смеюсь. Она повернулась к нему. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. Драко выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, идеальная причёска, которой он так гордился, превратилась в хаос. Гермиона, наверное, выглядела не лучше. — Ладно, — выдавила она. — Перемирие. Мы просто… не убиваем друг друга. — И не ссоримся. — Хотя бы до тех пор, пока комната не перестанет сжиматься. — Договорились. Они пожали руки. Комната издала не скрип, а что-то похожее на удовлетворённый вздох. Стены не сдвинулись. — Кажется, ей понравилось, — заметил Драко. — Кому? — Комнате. Она наслаждается нашим страданием. — Ты параноик. — А ты отрицаешь очевидное. Они почти улыбнулись. В тесной комнате, где не было места даже для локтей, вдруг стало… чуть теплее. Часть 5. Дни, которые тянулись вечно День 11–15. Фаза вынужденного знакомства Когда ссоры прекратились, наступила тишина. Но тишина была хуже криков. В криках была хотя бы энергия. А в тишине было только скука и два человека, которые вынуждены сидеть плечом к плечу, смотреть в стену и притворяться, что друг друга не существует. На тринадцатый день Драко не выдержал. — Ты всегда читаешь одну и ту же книгу? Грейнджер подняла голову от «Истории магии». Книгу она перечитывала уже в четвёртый раз. Другой литературы в комнате не было, а библиотечный каталог, который обещала МакГонагалл, так и не появился. — Это единственная книга здесь. — Я знаю. Я уже выучил её наизусть. Могу процитировать любой параграф. — Даже про реформу магического налогообложения 1789 года? — «Параграф 14, пункт 3: налог на магические артефакты класса А устанавливается в размере трёх процентов от оценочной стоимости», — без запинки выдал Драко. Гермиона уставилась на него. — Ты выучил налоговый кодекс от скуки? — А что мне оставалось? — он развёл руками, едва не задев её по лицу. — Ты не разговариваешь, книг больше нет, окно размером с ладонь. Я мог бы считать трещины на потолке, но их всего семнадцать, и я сосчитал их в первый же день. — Ты сосчитал трещины? — Я сосчитал всё. Трещины, шаги домовика, который приносит еду, промежуток, с которым ты перелистываешь страницу (в среднем каждые четыре минуты), и количество слов, которые я сказал за последние три дня (сорок три, включая это предложение). Гермиона смотрела на него с выражением, которое нельзя было назвать ни ненавистью, ни насмешкой. Это было недоумение. — Ты сумасшедший. — Я в замкнутом пространстве с женщиной, которая меня ненавидит, и книгой о налогах. Да, я сумасшедший. Спасибо, что заметила. — Я тебя не ненавижу. Драко поднял бровь. — Правда? А кто вчера сказала, что я «высокомерный слизеринский червь, который не достоин дышать одним воздухом с портретами предков»? — Это была фигура речи. — А кто в на прошлой неделе сказал, что моя причёска «оскорбляет её чувство прекрасного»? — Твоя причёска действительно оскорбляет моё чувство прекрасного. — Моя причёска идеальна! — Сейчас — нет. Сейчас ты похож на одуванчик, который пережил ураган. Малфой машинально провёл рукой по волосам, понял, что она права, и нахмурился. — Это из-за того, что я сплю на этой ужасной подушке. — Это из-за того, что ты перестал тратить на них сорок минут каждое утро. И знаешь что? Тебе идёт. Она сказала это и тут же пожалела. Драко замер. — Ты считаешь, что мне идёт? — Я считаю, что тебе не нужно тратить сорок минут на причёску, — протараторила Гермиона, отворачиваясь к книге. — Это пустая трата времени. — Ты краснеешь. — Я не краснею. — Краснеешь. Уши красные. — Заткнись, Малфой. — Ты первая начала про причёску. Она захлопнула книгу с такой силой, что облачко пыли взметнулось в воздух. — Я просто констатировала факт! — И я просто констатировал факт! — он ухмыльнулся. — Ты считаешь, что мне идёт, когда я не пытаюсь выглядеть идеально. — Я не говорила «идёт»! — Ты сказала «тебе идёт». Я запоминаю каждое твоё слово. Мне больше нечего запоминать. Грейнджер посмотрела на него с подозрением. — Ты запоминаешь мои слова? — Я запоминаю всё, что происходит в этой комнате. Это мой способ не сойти с ума. — И что ты запомнил? — Что ты читаешь книгу о налогах, потому что другой нет. Что ты спишь на левом боку, поджав колени. Что ты не выносишь, когда я дышу слишком громко. Что ты говоришь во сне. — Я не говорю во сне! — возмутилась она. — Говоришь. Вчера ты сказала: «Малфой, убери локти». Гермиона открыла рот, закрыла, потом медленно покраснела. — Я говорила про тебя во сне? — Со мной во сне, — поправил Драко. — Ты разговариваешь со мной во сне. Представляешь, как мне это слышать? Я не могу уснуть, потому что ты комментируешь мои локти в полудрёме. — Это… это ничего не значит. — Я знаю, — он усмехнулся. — Просто забавно. Они замолчали. Но тишина уже не была враждебной. Она была… странно уютной. День 16–20. Фаза неожиданных открытий На шестнадцатый день они наконец получили доступ к библиотечному каталогу. Домовик принёс толстый фолиант, который позволял заказывать книги из школьной библиотеки. Гермиона, естественно, тут же заказала три тома по магической теории, историю магии в двадцати томах и сборник законов Визенгамота за последние сто лет. — Ты собираешься читать всё это? — спросил Драко, когда стопка книг выросла до размеров небольшого шкафа. — А ты предлагаешь смотреть в стену? — Я предлагаю поговорить. Или сыграть во что-нибудь. — Во что? В «Угадай, кто кого ненавидит больше»? Это мы и так знаем. — В шахматы, — он достал из стопки книг небольшую шахматную доску, которую домовик принёс по его запросу. — Я играл в школьной команде. — Я знаю. Ты проиграл Рону на втором курсе. — Я позволил ему выиграть. — Конечно, позволил. Они сели за стол, который теперь был придвинут к самой кровати — стены не оставили другого места. Колени соприкасались, локти сталкивались, но они уже привыкли. Драко играл агрессивно, быстро, не оставляя времени на раздумья. Гермиона же была осторожна, старалась продумывать ходы на несколько шагов вперёд. К удивлению обоих, они оказались равными соперниками. — Ты играешь не как гриффиндорец, — заметил Малфой после третьей партии, которая закончилась вничью. — А как играют гриффиндорцы? — Нахрапом… Давлением… У тебя же — тотальный расчет. Это слизеринский стиль. — Может, я просто умная? — усмехнулась Грейнджер. — Или просто скрытая слизеринка. — Я прошла распределение, Малфой. — Распределение ошибалось. Шляпа хотела отправить меня в Гриффиндор. А меня отправили в Слизерин, потому что я попросил. Гермиона замерла. — Шляпа хотела отправить тебя в Гриффиндор? — На секунду, — он пожал плечами. — Я сказал «нет», и она меня послушала. — Почему? — Потому что я боялся. Моя семья — Слизерин. Мой отец бы… Он замолчал. Гермиона не стала давить. Вместо этого она подвинула ферзя и сказала: — Шах. Драко посмотрел на доску, потом на неё. — Ты специально отвлекла меня разговором. — Я специально сделала ход, который ты не заметил, потому что говорил о себе. — Это подло. — Это умно. Он усмехнулся, сдавая партию. — Ты ужасна. — Я знаю. Но ты всё равно играешь со мной. — Потому что больше не с кем, — он сделал паузу. — И потому что ты играешь лучше, чем Уизли. — Не говори Рону, он умрёт от зависти. — Я не разговариваю с Уизли. Я вообще ни с кем не разговариваю, кроме тебя. Уже двадцать дней. — Двадцать, — эхом повторила Гермиона. — Ещё десять. — Ты считаешь? — Я считаю каждый день. — Я тоже… Но уже не так, как вначале. — Как? — Вначале я считал дни до освобождения. Теперь я считаю дни, которые мы уже выдержали. — Это одно и то же. — Нет, — он покачал головой. — Это разные вещи. Она не стала спрашивать, в чём разница. Она и так знала. День 21–25. Фаза, когда стены стали не важны На двадцать первый день они закончили эссе. Оно получилось длинным, спорным, полным сносок и одной совместно выведенной формулой на полях, которая возникла случайно, когда Драко чертил диаграмму, а Гермиона поправляла расчёты. — Это… неплохо, — признал он, глядя на готовые листы. — Это гениально, — поправила она. — Скромность — не твоё. — А ты — мой главный критик. — Я — твой главный поклонник, — он сказал это таким тоном, будто признавался в чём-то постыдном. Гермиона покраснела. Теперь она краснела часто, и это начинало её бесить. — Ты невыносим. — Я знаю. Они сидели на кровати, которая теперь была их единственным местом для всего — для еды, для чтения, для игр. Стол пришлось убрать — он занимал слишком много места. Всё, что у них было, помещалось на кровати и на узкой полке над ней. — Знаешь, — начал Малфой, когда они ужинали в очередной раз, сидя бок о бок, — я начинаю привыкать. — К чему? — К тому, что ты постоянно рядом. К запаху твоих волос. К тому, как ты водишь пальцем по странице, когда читаешь. К тому, что ты ешь яблоки, громко хрустя. — Я не громко хрущу. — Громко. Но я привык. — Это комплимент? — Это констатация факта. Она усмехнулась. — А я привыкла к тому, что ты ворчишь по утрам, пока не выпьешь кофе. И к тому, что ты поправляешь мою осанку, когда я слишком низко наклоняюсь над книгой. — У тебя будет сколиоз. — У меня будет то, что ты перестанешь лезть не в своё дело. — Не перестану. — Я знаю, — она вздохнула. — Ты невыносим. — Ты это уже говорила. — Я повторю. Он посмотрел на неё. Их лица были так близко, что она чувствовала его дыхание. — Грейнджер, — его глаза странно заблестели. — Малфой. — Если я сейчас сделаю что-то, о чём мы оба пожалеем, комната уменьшится? — Скорее всего. — Жаль. — Почему? — Потому что я хочу это сделать. Гермиона смотрела на него, и сердце странно начало стучать где-то в висках. — Что ты хочешь сделать? — спросила она тихо. Вместо ответа он наклонился и поцеловал её. Это было быстро, неуклюже, их носы столкнулись, а потом Малфой отстранился. — Это было… — Ужасно… — Да. Ужасно. — Давай попробуем ещё. — Давай. Вторая попытка вышла лучше. Намного лучше. Комната, которая обычно скрипела при любом резком движении, на этот раз молчала. Или это им только казалось. День 26–30. Фаза, когда никто не хочет выходить На двадцать шестой день они проснулись в обнимку. — Ты спишь? — спросил Драко. — Нет. — Я тоже. — Почему мы не спим? — Потому что если мы заснём, то проснёмся, и останется четыре дня. — И что? — И потом мы выйдем. — И что? — повторила она. Он не ответил. Вместо этого он крепче обнял её и уткнулся носом в её волосы. — Твой шампунь. — Что с ним? — Он пахнет… хорошо. — Ты нюхаешь мой шампунь? — Я сплю на твоей подушке. Это разные вещи. — Ты спишь на моей подушке?! — Она мягче. — Малфой! — Грейнджер. Они рассмеялись. И в этой маленькой комнате, где не было места даже для двоих, вдруг стало так много смеха, что стены, казалось, раздвинулись сами собой. — Тридцать дней, — сказала Гермиона, когда смех стих. — Мы продержались. — Мы выжили. — Мы больше, чем выжили, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Мы… я не знаю, как это назвать. — Мы помирились? — предложил Драко. — Мы сделали больше, чем помирились. — Мы… — он замолчал, подбирая слова. — Мы стали теми, кто выдерживает тридцать дней в одной комнате. Это дорогого стоит. — Это стоит того, чтобы не тратить это зря. — Не будем, — пообещал он. И они не тратили. Часть 6. Освобождение (и его последствия) На тридцать первый день дверь открылась сама, впуская в комнату свежий воздух и свет из коридора. Драко и Гермиона сидели на кровати, плечом к плечу, и смотрели на открытую дверь с одинаковым выражением: смесь облегчения и… чего-то ещё. — Открыто, — сказал Драко. — Вижу, — кивнула она. — Мы можем выйти. — Можем. Никто не пошевелился. — Ты не хочешь выходить? — спросил он. — А ты? — Не знаю. Здесь… спокойнее. — Здесь нет людей. — Здесь есть ты. Она повернулась к нему. — Это комплимент? — Это констатация факта. Она усмехнулась, поцеловала его в уголок губ и встала. — Пойдём. Нас, наверное, уже заждались. — Меня никто не ждёт, — промямлил Малфой, тоже поднимаясь. — Я жду, — ответила она так просто, что у него перехватило дыхание. Они вышли в коридор, держась за руки. Сзади них дверь закрылась с тихим щелчком. В коридоре их ждали. МакГонагалл, Гарри, Рон, Пэнси, Блейз, Джинни и, кажется, половина Хогвартса, которая слышала о жалобе и теперь ждала развязки. Живоглот сидел впереди всех, с умным видом умывая лапу. — Работа готова? — спросила МакГонагалл, как ни в чём не бывало. — Да, профессор, — Грейнджер протянула стопку пергаментов. Драко стоял рядом, и их плечи соприкасались. МакГонагалл пролистала страницы. На её лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. — Приемлемо, — сказала она. — Вы свободны. И, надеюсь, больше не будете устраивать скандалов в коридорах? — Не будем, — ответили они хором. — Хорошо. Поттер, Уизли, — директриса повернулась к виновникам. — Вам — два месяца отработок у Филча. За злоупотребление должностными полномочиями, моральный ущерб и создание аварийной ситуации в школе. — Два месяца?! — взвыл Гарри. — Вы заперли двух студентов на месяц в одной комнате, Поттер. Вы могли бы получить больше, если бы я не была в хорошем настроении. Гарри открыл рот, закрыл, потом повернулся к Гермионе и Драко с мольбой во взгляде. — Не смотри на меня, — сказала Гермиона. — Ты заслужил. — Абсолютно, — добавил Малфой. — Я просто пошутил! — Мы тоже шутим, — Драко обнял Гермиону за талию. — Иди, Поттер. У тебя есть два месяца, чтобы подумать о своей шутке. Гарри, понурив голову, поплёлся в сторону подземелий. Рон последовал за ним, на всякий случай, чтобы поддерживать. — Держись, — промямлил Уизли, хлопая его по плечу. — Могло быть хуже. — Как?! — Тебя могли засадить в одну комнату с Малфоем. А не его с Гермионой. — Это была моя идея! — простонал Гарри. — Ну, — философски заметил Рон, — теперь ты знаешь, что из твоих идей получаются браки. — Что?! — Ты слышал. Тридцать дней в одной комнате, МакГонагалл сказала, последняя пара поженилась. — Они не поженятся! — Ты видел, как он на неё смотрит? Поттер обернулся. Драко и Гермиона стояли в коридоре, и Малфой смотрел на неё так, будто она была единственным человеком во всём Хогвартсе. Грейнджер, в свою очередь, поправляла его воротник — жест, который она обычно делала только для самых близких. — О, Мерлин, — выдохнул Гарри. — Они поженятся. — Я же говорил, — Рон достал коробку с фасолинами. — Держи. У тебя был трудный месяц. — У меня будет трудная жизнь, — Поттер вытянул фасолину. Ему попалась со вкусом пыли. Очень символично. Эпилог. Гарри и Рон, отмывающие школьные доспехи от многовековой пыли (пятьдесят третий день подряд, но кто их считал), стали свидетелями картины: Гермиона и Драко сидели в библиотеке за одним столом. Она что-то писала, он читал книгу и время от времени пододвигал ей чашку с кофе, даже не глядя. Живоглот спал у них на коленях, растянувшись через двоих. — Они… — Рон выронил тряпку. — Они до сих пор вместе? — Они живут вместе, Рон, — мрачно парировал Гарри. — После той комнаты они сняли квартиру в Хогсмиде на выходные. Чтобы «продолжить эксперимент». — Какой эксперимент? — Я не знаю! Я не хочу знать! — А ты видел, как он смотрит на неё, когда она не видит? — Я стараюсь не смотреть. — А она поправляет его галстук каждое утро. Каждое! — Рон, если ты не замолчишь, я… — Ты что? — Я напишу ещё одну жалобу в Книгу, — сдался Поттер. Рон посмотрел на него с ужасом. — Ты не посмеешь. — Я уже пишу, — Гарри вытащил перо и «Книгу жалоб», которая, казалось, только и ждала этого момента. — «Мне надоело, что Малфой и Грейнджер постоянно целуются в библиотеке. Пусть их посадят в разные комнаты до конца года». Рон отобрал у него книгу. — Ты сумасшедший. — Это моя месть! — Это твоя смерть! Гермиона тебя убьёт! — Она меня не убьёт, она меня уже простила. — Она простила тебя за то, что ты запер её с Малфоем. Ты хочешь проверить, простит ли она, если ты их разлучишь? Гарри замер. Книга выпала из рук. — Ты прав, — сказал он. — Это плохая идея. — Очень плохая. — Но я всё равно хочу это сделать. — Гарри! — Шучу, — он убрал перо. — Но только потому, что боюсь Гермионы. — И правильно боишься. Они посмотрели на пару в библиотеке. Драко только что что-то сказал, и Гермиона громко засмеялась, запрокинув голову. Малфой смотрел на неё с таким выражением, что даже Рон, который считал себя экспертом в романтике (после того как разобрался с собственными чувствами к Гермионе лет пять назад), признал: это серьёзно. — Знаешь, — выдохнул Уизли, — может, оно и к лучшему. — Что? — Что ты их запер. Если бы не ты, они бы ещё лет десять собачились. — Или никогда бы не помирились. — А теперь они… счастливы? — Ты прав, — Гарри вздохнул. — Но я всё равно чувствую себя идиотом. — Ты и есть идиот. Но идиот, который случайно устроил чужое счастье. Это делает тебя благородным идиотом. — Спасибо, — сухо сказал Поттер. — Не за что. В этот момент Грейнджер, заметив их, помахала рукой. Драко поднял голову, увидел Гарри, и его лицо озарила улыбка, от которой Поттеру захотелось спрятаться под доспехи. — Поттер! — крикнул Драко через всю библиотеку, не обращая внимания на шиканье мадам Пинс. — Иди сюда! — Я не пойду! — Иди, говорю! Мы хотим тебя кое-что спросить! Гарри, чувствуя, что судьба неотвратима, поплёлся к столу. Рон последовал за ним. — Поттер, — Драко смотрел на него с выражением, которое Гарри никогда раньше не видел на его лице. — Ты был шафером на свадьбе у Уизли? — Да, — осторожно ответил Гарри. — А что? — Ничего. Просто… — Драко посмотрел на Гермиону. Та кивнула. — Если мы решим… ну… устроить что-то подобное… ты будешь свободен? Гарри открыл рот. Посмотрел на Рона. Рон пожал плечами. — Вы что, собираетесь… — Мы не собираемся, — быстро сказала Гермиона. — Мы просто… интересуемся. — Она хочет спросить, не против ли ты быть шафером, если мы решим пожениться, — перевёл Драко. — А я хочу спросить, не против ли ты, если я попрошу твоего разрешения. Как друга детства. Или как человека, который нас запер. Не знаю, как это работает. Гарри смотрел на них. На Грейнджер, которая покраснела и делала вид, что поправляет книги. На Малфоя, который впервые в жизни выглядел неуверенным. На Живоглота, который спал на их коленях, совершенно счастливый. — Вы серьёзно? — Мы серьёзно, — кивнул Драко. — Тридцать дней в одной комнате, Поттер. Это меняет человека. — Ну, — сказал Уизли, — если подумать, ты же их сосватал. Логично, чтобы ты был шафером. — Я их запер, — поправил Гарри. — Я не сватал. — Так ты согласен? — Гермиона подняла на него блестящие глаза. Поттер вздохнул, после чего улыбнулся. — Согласен… Только скажите мне заранее, чтобы я успел подготовиться. — К чему? — К тому, чтобы не разреветься, когда Гермиона пойдёт под венец. — Черт, Поттер, ты плачешь на свадьбах? — спросил Малфой с ужасом. — Я плакал на свадьбе Билла и Флёр. — О, Мерлин, — Драко закрыл лицо рукой. — Грейнджер, мы уверены, что хотим его приглашать? — Он нас сосватал, — напомнила Гермиона. — Придётся терпеть. — Я буду плакать тихо. — Не надо плакать вообще, — взмолился Драко. — Не могу обещать. Гарри пошёл к выходу, чувствуя, что на этот раз фасолина, которую ему дал Рон, пахнет не пылью, а чем-то сладким. — Ваниль, — сказал он, жуя. — Вкус ванили. — Это хороший знак, — сказал Рон. — Или просто фасолина. — Или хороший знак, — повторил Поттер. — Выбирай, что тебе больше нравится. Гарри выбрал хороший знак.