Глава 3. Новое имя

Токийский техникум магии, внутренний двор. Через три дня после появления Нэко. Сугуру сидел на ступеньках, ведущих к тренировочному полигону, и лениво листал какую-то старую книгу по истории кланов. Солнце припекало макушку, ветер трепал чёлку, и вообще всё было до отвращения мирно. До тех пор, пока из-за угла не вылетел Сатору с девчушкой на плечах. — СУГУРУ! — заорал он так, что птицы с ближайшего дерева слетели целой стаей. — СМОТРИ, ЧТО Я УМЕЮ! Он подпрыгнул. Малышка, сидевшая у него на загривке, судорожно вцепилась в его волосы обеими руками. Глаза у неё были размером с блюдца. — Сатору-ни, прекрати, — пробормотала она, но губы уже подрагивали в улыбке. — Не прекращу! Я развиваю в тебе смелость! И вестибулярный аппарат! Сугуру захлопнул книгу и смерил их долгим, страдальческим взглядом. — Ты её уронишь. — Я — уроню?! Я — Годжо Сатору! Я не роняю ничего, кроме авторитета старших! — Ты вчера уронил поднос с обедом. — Это был акт гражданского неповиновения! Рыба была пересолена! Ваэми тихо фыркнула сверху. Сатору задрал голову, пытаясь её разглядеть: — О, ты смеёшься надо мной, мелкая? — Немножко, — честно ответила она. — Ладно, за это ты отработаешь. Сугуру, у тебя бумага есть? И кисть? Сугуру приподнял бровь, но полез в сумку. Через минуту перед Ваэми, которую Сатору наконец спустил на землю, лежал лист рисовой бумаги, придавленный камешком, и старая кисточка с потрёпанным ворсом. Рядом Сугуру поставил маленькую чернильницу. — Зачем? — спросила Нэко, разглядывая принадлежности. — Будем учиться писать, — Сугуру опустился рядом с ней на корточки. — Ты знаешь, как пишется твоё имя? Девочка замерла. Пальцы, державшие кисточку, чуть дрогнули. — Я... не помню, — тихо сказала она. — В детдоме нас звали по номерам. Или просто «эй, ты». Сатору, стоявший за её спиной, перестал улыбаться. Он молча опустился на землю с другой стороны, скрестив ноги. — Тогда давай так, — сказал Сугуру мягко. — Какое имя ты хочешь себе? Не то, которое дали. А то, которое будет твоим. Нэко долго смотрела на чистый лист. Ветер шевелил её волосы, солнечные зайчики прыгали по бумаге. — Ваэми, — произнесла она наконец. — Меня зовут Ваэми. — Ваэми, — повторил Сугуру, пробуя звук на вкус. — Красиво. А иероглифы знаешь? Она покачала головой. — Тогда смотри. Вот этот — «ва», гармония. Вот этот — «э», бухта, залив. А этот — «ми», красота. Гармония прекрасной бухты. Очень поэтично. Ваэми смотрела на иероглифы, которые Сугуру выводил аккуратным, почти каллиграфическим почерком, и в её зелёных глазах загоралось что-то новое. Не страх, не настороженность. Любопытство. — Я хочу попробовать, — сказала она. — Держи кисть. Вот так, легче. Не дави, пусть скользит. Ваэми старательно вывела первую линию. Потом вторую. Иероглиф получился кривоватым, но узнаваемым. — Ого, — выдохнул Сатору, заглядывая через её плечо. — У тебя талант, Нэко. — Ваэми, — поправила она тихо. — Ваэми, — повторил он и вдруг широко улыбнулся. — Ну, Ваэми так Ваэми. Но Нэко всё равно останется. Как фамилия. Ваэми Нэко — звучит как имя будущей великой волшебницы! — У меня нет… проклятой энергии, — напомнила она. — Плевать. Будешь великой волшебницей без проклятой энергии. Или великой кем-то ещё, мы придумаем. Ваэми опустила взгляд на лист, где красовался её первый в жизни написанный иероглиф. Потом вдруг подняла кисть и рядом с именем, чуть сбоку, нарисовала маленькое кривое существо с ушами и хвостом. — Это что? — спросил Сатору. — Кошка, — ответила Ваэми с самым серьёзным видом. — Раз я Нэко. Сугуру засмеялся. Искренне, открыто — так, как смеялся редко. — Ну, кошка она и есть кошка, — сказал он, глядя на рисунок. — Ладно, Ваэми Нэко. Добро пожаловать в семью. Она подняла на него глаза. Огромные, зелёные, всё ещё немного испуганные — но теперь в них светилось что-то ещё, что-то очень тёплое. — Спасибо, Сугуру-ни, — прошептала она. Сатору надулся: — А мне?! Я её на плечах катал! Я булочки приносил! Где моё «спасибо, Сатору-ни»?! Ваэми повернулась к нему и, чуть поколебавшись, ткнулась лбом в его плечо. Коротко, почти незаметно. — Спасибо, Сатору-ни, — сказала она в ткань его рубашки. Годжо замер. Потом медленно, очень осторожно, опустил ладонь ей на макушку и легонько взъерошил волосы. — Обращайся, — ответил он чуть тише обычного. — Мелочь. Вечером того же дня Ваэми сидела на подоконнике в комнате Сёко и смотрела, как солнце садится за крыши Техникума. В руках она вертела сложенный вчетверо лист бумаги — тот самый, с её первым именем и кривым рисунком кошки. Сёко, курившая у открытого окна, покосилась на неё: — Чего задумалась? — У меня теперь есть имя, — тихо сказала Ваэми. — И фамилия. И... кажется, старшие братья. Сёко выпустила струйку дыма в потолок и хмыкнула: — И старшая сестра, не забывай. Ваэми повернулась к ней и впервые улыбнулась — по-настоящему, открыто, так, что на щеках появились ямочки. — Не забуду, Сёко-нэ. Иэйри поперхнулась дымом. — Что ты сказала? — Сёко-нэ. Ты же сказала, что ты старшая сестра. Сёко уставилась на неё. Потом отвела взгляд, затушила сигарету и буркнула что-то невнятное в ответ. Ваэми хихикнула и прижала листок с именем к груди. Солнце окончательно село, и в комнате зажёгся тёплый жёлтый свет. Сёко включила чайник. Дом. Кажется, это всё-таки был её дом.