Глава 7. Сложные чувства

Токио, июнь. Ваэми 16 лет. Лето в том году было переменчивым. Ещё вчера Ваэми куталась в лёгкую кофту, а сегодня шла по улице в одной блузке, закатав рукава до локтей, и всё равно чувствовала, как ткань липнет к спине. Волосы она собрала в высокий хвост — длинный, до самой поясницы, — и он мотался из стороны в сторону при каждом шаге. — Ваэми, ты идёшь или витаешь в облаках? — окликнула её Мика, одноклассница, с которой они сдружились ещё в первый год старшей школы. — Иду, иду! Она ускорила шаг, догоняя компанию. Их было четверо: Мика, две девочки из параллельного класса и парень по имени Рё — весёлый, шумный, вечно что-то жующий. С Рё было легко. Он не смотрел на неё так, как Хаято когда-то (с Хаято они расстались ещё в прошлом году — мирно, без драм, оставшись приятелями). Рё просто был рядом, смешил её и не требовал ничего взамен. — Смотрите, там новый парк развлечений открылся! — Мика ткнула пальцем куда-то вперёд. — Может, сходим на выходных? Ваэми подняла взгляд, чтобы посмотреть, куда показывает подруга, и замерла. У входа в парк развлечений стояли они. Сатору и Сугуру. Сатору, как всегда, возвышался над толпой — белые волосы, тёмные очки, дурацкая ухмылка на пол лица. Сугуру рядом с ним выглядел спокойнее, сдержаннее, но тоже улыбался — той самой мягкой улыбкой, от которой у людей вокруг теплело на душе. Но дело было не в них. Рядом с ними стояли две девушки. Высокие, красивые, взрослые. У одной — волосы до плеч, крашеные в каштановый, и яркая помада. У второй — стрижка каре и смеющиеся глаза. Они о чём-то говорили с Сатору, и он смеялся — запрокидывал голову и смеялся так, как смеялся с ней, с Ваэми. А Сугуру стоял чуть поодаль и слушал вторую девушку, наклонив голову, с тем самым внимательным выражением лица, которое Ваэми привыкла считать «своим». В груди что-то сжалось. Резко, болезненно и совсем незнакомо. — Ваэми? — Мика тронула её за плечо. — Ты чего застыла? Знакомые? — Да, — голос прозвучал глухо. — Знакомые. — Ого, какие красавчики, — присвистнула Мика. — А девушки с ними — их подруги или?.. — Не знаю, — отрезала Ваэми. — Пойдём. — Но ты же даже не поздоровалась! — Пойдём, — повторила она твёрже и, схватив Мику за руку, почти потащила её в противоположную сторону. Она не оборачивалась. Не хотела видеть, заметили ли они её. Не хотела знать, окликнули бы или нет. Просто шла вперёд, сжимая лямку рюкзака так, что побелели костяшки. Внутри всё кипело. Вечером Ваэми сидела на своём балконе, свесив ноги через перила, и смотрела в темнеющее небо. В комнату она зашла, только чтобы бросить рюкзак и переодеться в домашнее — старая футболка с надписью «Токийский мед» (та самая, что когда-то дала Сёко, теперь сидела в обтяжку и едва доходила до середины бедра) и свободные шорты. Она слышала, как на соседнем балконе открылась дверь. — О, Нэко! — голос Сатору звучал, как всегда бодро. — Ты дома? Я тебя весь день не видел. — Я гуляла, — ответила она, не оборачиваясь. — С кем? — С друзьями. — С какими друзьями? С этим... как его... Рё? — С Микой, Рё и девочками. А что? Сатору хмыкнул и плюхнулся в свой шезлонг. Ваэми боковым зрением видела, как он закинул ногу на ногу и уставился в телефон. — А ты? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Как прошёл день? — Да нормально. Съездили с Сугуру в город, погуляли. — Одни? Пауза. Сатору оторвался от телефона и посмотрел на неё поверх очков: — Не совсем, встретили пару знакомых. — Девушек? — она наконец повернулась к нему. Сатору моргнул. Потом широкая ухмылка растянула его губы: — О, так ты нас видела! — Случайно, — буркнула она. — Проходила мимо. — И не подошла? — он притворно надул губы. — Нэко, я разочарован. Мы бы тебя познакомили. Это Аяка и Рин, они... — Мне неинтересно, — перебила она резче, чем хотела. Повисла тишина. Сатору медленно снял очки и сел прямее: — Ваэми… Ты чего? — Ничего. — Врёшь. У тебя уши покраснели. Они всегда краснеют, когда ты врёшь или злишься. Она стиснула зубы. Проклятые уши. — Я не злюсь, — процедила она. — Просто... странно было видеть тебя и Сугуру-ни с кем-то… С кем-то, кого я не знаю. О ком вы мне не рассказывали. Сатору помолчал. Потом поднялся, подошёл к перилам и облокотился на них, оказавшись ближе к ней. — Ваэми, — сказал он уже без ухмылки, — Аяка и Рин — это просто знакомые. Мы с Сугуру иногда с ними пересекаемся. Ничего серьёзного. — Я и не думала, что что-то серьёзное, — она отвернулась, уставившись в горизонт. — Какое мне дело. — Действительно. Какое тебе дело? В его голосе появилась странная интонация — не насмешливая, а... изучающая. Будто он что-то понял, но не говорил. Ваэми почувствовала, как щёки заливает жаром. Она резко встала, собираясь уйти в комнату, но Сатору протянул руку и легонько коснулся её запястья: — Эй, Нэко. — Что? — Ты... — он замолчал, подбирая слова. — Ты выросла. Она замерла. — Я давно выросла, — сказала она тихо. — Нет, — он покачал головой. — Я не про возраст. Ты... изменилась. Вот здесь, — он неопределённо повёл рукой, но взгляд скользнул по её фигуре — по обтягивающей футболке, по длинным загорелым ногам, по распущенным волосам, струящимся по спине. Ваэми перехватила этот взгляд и внутри что-то перевернулось. — Сатору-ни, — произнесла она, и голос дрогнул. Он тут же отвёл глаза, нацепил очки и отступил на шаг: — Ладно, забудь. Иди спать, Нэко. Завтра у тебя школа. — Сегодня суббота. — Тогда просто иди спать. Она постояла ещё секунду, глядя на него — на то, как он демонстративно уткнулся в телефон, как побелели костяшки пальцев, сжимающих корпус, и молча вернулась в свою комнату. Сердце колотилось где-то в горле. Впервые в жизни она не понимала, что чувствует. И впервые в жизни ей казалось, что Сатору смотрел на неё не как на младшую сестру. И это пугало. Но ещё больше пугало то, что где-то глубоко внутри ей это понравилось. В соседней комнате Сатору Годжо сидел на краю футона и смотрел в стену. Он думал о том, как Ваэми стояла на балконе — в этой дурацкой старой футболке, которая стала ей мала, с волосами, разметавшимися по плечам, с этими своими огромными зелёными глазами, в которых плескалась обида. Обида и ревность. Он узнал это чувство, потому что сам испытал его сегодня, когда услышал про «Рё». — Блять, — пробормотал он в пустоту. Всё становилось слишком сложным.