Часть 12 Взгляд мертвецов.

Лес впереди постепенно менялся. Деревья становились ниже, кусты — гуще, а подлесок — суше и колючее. Воздух, ещё недавно напоённый влагой и грибной прелью, теперь пах пылью, полынью и чем-то горьковатым, напоминающим дым от дальнего костра. Алексей и Ллин шли молча. Тропа, которую леший выбирал с безошибочным чутьём, петляла между камнями и корнями, постепенно поднимаясь вверх. Где-то впереди, за холмами, лежала Асталия. До неё оставалось, по прикидкам Ллина, часа три-четыре неспешного хода. Алексей чувствовал себя… странно. Не плохо. Не хорошо. Странно. Сначала он не придал этому значения — дорога, усталость, всё нормально. Но потом ледяная волна прошла откуда-то из глубины, из того места, где таилась тёмная искра Чернобога. Она скользнула в левую руку, холодная, тяжёлая, будто кто-то влил в вены расплавленный свинец, но не горячий, а ледяной. Алексей вздрогнул. Рука сама собой сжалась в кулак, пальцы побелели. И в тот же миг искра Селестины — тёплая, золотая — вспыхнула в груди. Она ударила по холоду, как свет факела по ночной тьме, и ледяная волна схлынула, растворилась, не успев подняться выше локтя. Всё заняло не больше секунды. — Алексей, — голос Ллина прозвучал напряжённо. Леший остановился, поводя головой, принюхиваясь, прислушиваясь. Его золотистые глаза сузились. — Ты чувствуешь? — Что? — спросил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нечисть. — Ллин медленно повернулся вокруг своей оси. — Или что-то похожее. Секунду назад мне показалось, что кто-то стоит за спиной и дышит в затылок. Холодный такой, душный… — Он потряс головой, провёл рукой по лицу. — А теперь нет. Пропало. Наверное, показалось. Алексей промолчал. Он знал, что Ллину не показалось. Тёмный дар. Он снова дал о себе знать — впервые после исцеления лешего. И то, что Ллин, чувствительный к нечисти, уловил этот холод, говорило о многом. «Чернобог, — подумал Алексей, — что ты во мне оставил? И зачем?» Вслух он сказал только: — Идём. До темноты нужно найти место для ночлега. Ллин кивнул, всё ещё хмурясь, и они двинулись дальше. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в густые багряные тона, Алексей остановился. — Ллин, — сказал он. — Нам нужно заночевать здесь. Леший удивлённо поднял бровь. — Здесь? — переспросил он. — Странник, до Асталии от силы два часа ходу. Если прибавить шагу, успеем до полной темноты. В деревне будет ночлег — крыша, стены, тёплая еда. Зачем мерзнуть в лесу? Алексей покачал головой. — Ты сам сказал: люди боятся нечисти. Мы придём в темноте, с твоими… — он запнулся, подбирая слово, — с твоими ушами и глазами. Они могут принять тебя за враждебное существо. Испугаются. А испуганные люди с оружием — это плохо. Ллин хотел возразить, но Алексей продолжил: — Я не хочу, чтобы в тебя стреляли из арбалета, когда мы подойдём к воротам. Переночуем здесь, а утром, при свете дня, я пойду в деревню один. Представлюсь, объясню ситуацию, и только потом ты подойдёшь. Леший долго молчал, глядя на Алексея. Потом вздохнул. — Умно, — сказал он неохотно. — И обидно одновременно. Но умно. — Он огляделся, поводя носом. — Ладно. Здесь неподалёку есть место. Пойдём. Они свернули с тропы и углубились в заросли. Через десять минут Ллин вывел их на поляну. — Вот, — сказал он. — Раньше здесь было поселение. Люди жили. Давно, правда. Теперь только камни остались. Алексей огляделся. Поляна была окружена старыми, кривыми деревьями с ободранной корой. В центре, среди пожухлой травы и крапивы, темнели руины. Несколько полуразрушенных каменных строений, сложенных из грубого дикого камня. Крыш не было — только стены, местами обвалившиеся, поросшие мхом и ползучими растениями. Окна зияли чёрными провалами. Ветер гулял по пустым проёмам, и Алексей услышал тонкий, жалобный свист — будто кто-то стонал в пустоте. — Зловещее место, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее, чем он себя чувствовал. Ллин фыркнул. — Место как место. Камни, трава, ветер. — Он подошёл к одному из строений, заглянул внутрь. — Пусто. Ни зверья, ни людей. Давно никто не живёт. — А что здесь было? — спросил Алексей, не решаясь подходить ближе. Ллин пожал плечами, возвращаясь к нему. — По слухам, раньше тут жили бывшие солдаты соседнего государства. Весталии, кажется. — Он почесал затылок. — Давно это было, ещё до того, как мой дед родился. Солдаты те были больные — войны, раны, старость. Половина из них здесь и умерла. А остальные решили, что лучше переехать в Асталию. Там храм, целители, вода святая. Вот и уехали. — И всё? — спросил Алексей. — Просто… умерли и уехали? — А что ещё? — Ллин усмехнулся. — Мёртвые не встают, странник. Это тебе не сказки для детей. — Он повернулся к лесу. — Давай лучше лагерь разобьём здесь, на поляне, у опушки. Внутрь заходить не будем — камни холодные и на дух неприятные. Но отсюда видно всех, кто к деревне идёт. И нас — тоже. Алексей кивнул. Они разбили лагерь на краю поляны, под раскидистым старым дубом, в двадцати шагах от ближайшей руины. Ллин наломал веток, развёл костёр. Достал остатки вчерашней похлёбки — Ссайя заботливо завернула им в листья лопуха несколько лепёшек и вяленое мясо. Поужинали молча. Алексей почти не чувствовал вкуса еды — он всё прислушивался к себе, к тёмной искре. Та затихла, притаилась, но он знал — она там. Ждёт. Когда стемнело окончательно, и костёр догорел до углей, Ллин устроился на своей лежанке. — Слушай, — сказал он, глядя в небо. — Я тут вспомнил… про тех солдат. Говорят, их командир был человек суровый. Израненный весь. Но не сдавался. Даже когда уже на ногах не стоял, всё равно строил своих, учил их драться. — Ллин помолчал. — Говорят, он умер в этом доме, — леший кивнул в сторону одной из руин, той, что стояла ближе всех к опушке. — И перед смертью велел похоронить себя с оружием. Думал, видно, что на том свете война будет. — А похоронили? — спросил Алексей. — Не знаю. — Ллин зевнул. — Легенды всё это. Люди любят придумывать страшные истории про заброшенные места. — Он повернулся на бок. — Спи, странник. Завтра трудный день. Через несколько минут его дыхание стало ровным, глубоким. Алексей остался один. Он лежал на спине, глядя в чёрное небо. Звёзды здесь были другими — не такими, как на Земле. Они висели низко, крупные, и некоторые из них имели лёгкий зеленоватый или голубоватый оттенок. Где-то далеко, за холмами, мерцал слабый золотистый свет — может быть, костры в Асталии, может быть, ночные светлячки. Сон не шёл. Не потому, что было холодно или неудобно. Не потому, что Ллин храпел — леший спал тихо, почти беззвучно. Другое мешало. Тёмный дар. Он не активировался — не леденил руку, не толкал холодную волну. Но он был. Алексей чувствовал его присутствие, как чувствуют присутствие змеи в тёмной комнате: не видишь, не слышишь, но знаешь — она там. И ждёт. Искра Селестины, наоборот, затихла. Устала после дневного всплеска? Или просто давала место другой? Алексей не знал. Он только чувствовал, как тёмная сила ворочается где-то в глубине, пробует границы, ищет лазейку. «Чернобог, — подумал он снова. — Что ты мне дал? И зачем?» Ответа не было. Только ветер в руинах — жалобный, протяжный свист, похожий на человеческий стон. Алексей закрыл глаза. Мысленно представил тёмную искру — чёрный сгусток, пульсирующий холодом, окружённый золотым свечением дара Селестины. Он не пытался подавить его — только смотрел. Наблюдал. Как учёный за нестабильным образцом. Искра дрогнула. Будто почувствовала его взгляд. — Ты мне не хозяин, — прошептал Алексей в темноту. — Я тебя не звал. Но раз ты здесь — будешь служить. А не захочешь — уйдёшь. Выбора у тебя нет. Холод отступил. Совсем чуть-чуть, но отступил. Словно опасный зверь признающий его главенство. Или ему показалось? Алексей перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Костёр догорел, угли тускло краснели в темноте. Ллин спал, свернувшись калачиком, и в его дыхании не было боли. «Хотя бы у него всё хорошо, — подумал Алексей. — Хотя бы это». Он закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но пришёл — тяжёлый, тревожный, полный теней и голосов, которые шептали на незнакомых языках. А над поляной, над руинами, над спящими путниками, висели чужие звёзды. Он не понял, что его разбудило. Сначала была просто тьма — густая, плотная, как старая смола. Потом — ощущение. Что-то дрожало внутри, билось, как пойманная птица о стенки клетки. Тёмный дар. Он ворочался, требовал выхода, словно нетерпеливый пёс, которого слишком долго не выпускали гулять. Алексей открыл глаза. Костёр почти догорел. Угли тускло тлели, изредка вспыхивая короткими оранжевыми язычками пламени, которые тут же гасли. Ллин спал — Алексей слышал его ровное дыхание. Над головой висели чужие звёзды, и среди них — тонкий, как лезвие, серп луны. Он поднялся. Ноги слушались плохо — одеревенели от холодной земли. Нужно было отойти справить нужду. Он сделал несколько шагов в сторону, подальше от лежанки Ллина, туда, где поляну окружали старые кривые деревья. И тогда мир перевернулся. Краски исчезли. Не постепенно — рывком. Будто кто-то выключил свет, оставив только чёрное, белое и бесконечные оттенки серого. Алексей замер на мгновение, но испуга не было. Страх притупился, ушёл куда-то глубоко, оставив только холодное, ясное любопытство. Он видел всё. Каждую травинку, каждый камень, каждую трещинку на коре старого дуба. Тени — вот что стало главным. Раньше он не замечал их, не придавал значения. Теперь тени были материальны. Они стелились по земле, текли, переливались, и он понимал — может коснуться их. Может взять в руки. Серп луны осветил дерево справа, и его тень упала прямо перед Алексеем — длинная, изломанная, с рваными краями. Он сделал шаг, наступил на неё. И понял. Тень была податливой. Как глина. Как пластилин. Он мог лепить из неё, что угодно. Сжать, растянуть, превратить в стену, в меч, в копьё. Всё, что он мог представить. Мир чёрно-белых красок подчинялся ему. Алексей осмотрелся. Теперь он видел поляну яснее, чем днём — каждую неровность земли, каждый бугорок. И там, в стороне от костра, у самой кромки леса, он заметил пять небольших холмиков. Могилы. Он не удивился. Не испугался. Только констатировал факт, спокойно и отстранённо. Тёмная искра внутри него пульсировала, заполняя суть, как густой туман. А искра Селестины… она была там, но словно покрылась плотной пеленой. Не погасла, но притихла. «Интересно, — подумал Алексей, и мысль прозвучала чужой, не своей. — Кто в них лежит?» Он подошёл к могилам. Не обошёл — подошёл прямо, шаг за шагом, чувствуя, как земля становится мягче, сыпучее. Остановился у первого холмика. И увидел. Сквозь землю. Сквозь камень. Сквозь истлевшие доски гробов. Он видел скелеты — пять человеческих останков, лежащих в полном воинском облачении. Ржавые мечи в руках. Прогнившие доспехи на костях. Шлемы, надвинутые на черепа. Солдаты. Те самые, о которых рассказывал Ллин. Алексей поднял руку. Не правую — левую. Ту, в которую утром вливался холод. И из его пальцев начала струиться тёмная дымка — тягучая, маслянистая, похожая на копоть от сырых дров. Она опускалась на могилы, проникала сквозь землю, окутывала скелеты, впитывалась в кости. И тогда из его рта сами собой сорвались слова. Не на русском. Не на языке леших. На древнем, гортанном, полном шипящих и раскатистых «р». Но он понимал каждое. — О храбрые воины, пробудитесь от вечного сна. Ваша служба не окончена. Я призываю вас! Встаньте под мои знамёна, подчинитесь воле моей. Станьте силой моей. Могущество хлынуло в него — тёмное, древнее, всепоглощающее. Он чувствовал себя властелином мира. Не богом — кем-то большим. Тем, кто командует самой смертью. Земля на могилах зашевелилась. Сначала просто пошла рябью, будто под ней что-то ворочалось. Потом холмики треснули, раздались в стороны, и из чёрных провалов полезли они. Скелеты, покрывающиеся мертвой плотью. Прямо на глазах Алексея на кости нарастали серые, сухие мышцы, стягивались сухожилиями, обтягивались пергаментной кожей. Доспехи, которые секунду назад были ржавым хламом, выпрямились, засверкали тусклым серебром. Мечи поднялись, и на лезвиях заплясали чёрные отсветы. Пятеро мертвецов встали в ряд перед Алексеем. В их глазницах полыхало черно-красное пламя — злое, живое, голодное. Они смотрели на него. Только на него. И в этих взглядах не было ни благодарности, ни почтения. Было ожидание. И жажда. Алексей встретился с ними взглядом — и очнулся. Реальность ворвалась в сознание ударом. Искра Селестины вспыхнула — не как свеча, как звезда. Золотисто-белый свет разорвал дымку, заполнившую его суть, выжег её дочиста. Тёмный дар взвизгнул где-то в глубине и забился в угол, съёжился, спрятался. Мир снова обрёл цвет. Серп луны стал жёлтым, трава — зелёной, тени — просто тенями. Мертвецы перед ним пошатнулись. Пламя в их глазницах из черно-красного превратилось в просто красное — потускневшее, неверное. Они моргнули — насколько могли моргнуть лишённые век глаза — и медленно подняли мечи. — Ты… — прохрипел тот, что стоял в центре. Голос его звучал, как скрежет камня о камень. — Ты звал. Мы пришли. — Я… — Алексей сделал шаг назад. — Я не… — Хозяин, — закончил мертвец. — Ты наш хозяин. — Он сделал шаг вперёд, и меч в его руке дрогнул. — Но ты слаб. Твоя воля шатка. Мы не служим слабым. Пятеро мертвецов синхронно подняли мечи. — Алексей! — крик Ллина разорвал ночную тишину. — Берегись! Назад! Это нечисть! Алексей не успел обернуться. Первый мертвец занёс меч для удара — рубящего, страшного, способного разрубить человека пополам. Времени не было. Мысли не было. Был только инстинкт. Алексей выбросил правую руку вперёд, ладонью к мертвецам, и приказал. Не словами — даром. Искра Селестины, только что вспыхнувшая звездой, вырвалась наружу. Из его ладони ударил зелёный свет — яркий, живой, пульсирующий. Он ослепил Алексея на мгновение, ударил по мертвецам стеной, и те закричали. Не люди. Не звери. Тела, которые забыли, что такое крик. Они прикрывались руками, отшатывались, падали. Мечи выпадали из пальцев. Доспехи плавились. Плоть, только что наросшая, сползала с костей клочьями. — Свет! — завыл один из них. — Свет жжёт! — Богиня! — прохрипел другой, падая на колени. — Она отвернулась! Зелёный свет гас так же внезапно, как и вспыхнул. Алексей почувствовал, как силы покидают его — будто кто-то выдернул пробку из переполненной ванны. Он рухнул на четвереньки, тяжело дыша, чувствуя, как земля холодит ладони. Перед ним, на истоптанной траве, лежали пять скелетов. Без плоти, без доспехов, без мечей. Просто кости, которые уже никогда не встанут. Ллин подбежал, схватил Алексея под мышки, оттащил от могил. Леший был сильным — намного сильнее, чем казался, — и тащил Алексея, как тряпичную куклу, не обращая внимания на его вялые попытки переставлять ноги. — Ты чего творишь?! — бормотал Ллин, усаживая его у костра. — Ты чего, бешеный? Некромантия? Ты?! Ты, у кого дар самой Селестины?! — Я не… — прошептал Алексей. Губы не слушались. — Я не хотел… оно само… — Само, — Ллин сплюнул в сторону. — Всё оно само. Ты сядь, не падай. Дыши. Алексей попытался выровнять дыхание. Не получалось. В груди жгло — будто искра Селестины обиделась на него. Или наказала. — Тёмный дар, — выдавил он. — Это он… он что-то оставил во мне. Я не знал, что так выйдет. Ллин замолчал. Он смотрел на Алексея долгим, тяжёлым взглядом. В золотистых глазах лешего читалось что-то новое — не страх, не злость. Осторожность. — Когда ты делал это, — сказал Ллин наконец, — я почувствовал… холод. Могильный. Такой, от которого волосы дыбом встают. Такой, каким от нечисти веет. — Он помолчал. — Ты уверен, что это дар а не проклятие? Алексей хотел ответить, но тело вдруг стало невероятно тяжёлым. Веки наливались свинцом. Язык не поворачивался. — Потом, — прошептал он. — Завтра… я всё расскажу. Завтра. Ллин что-то сказал в ответ, но слова тонули в нарастающем гуле в ушах. Алексей почувствовал, как леший подкладывает под его голову свернутую куртку, как набрасывает на плечи что-то тёплое. А потом провалился в темноту — без снов, без теней, без мёртвых взглядов.