Глава первая, в которой одна известная гриффиндорка сталкивается с гравитацией, а Малфой притворяется, что ничем не может помочь

Этим вечером Драко Малфой не искал неприятностей. Он искал, где поесть на ночь картошки фри, а еще анонимности, которая была доступна обладателям аристократически хмурого выражения лица и сшитой на заказ мантии. К сожалению, переулок рядом с «Пьяным фестралом» не располагал ни анонимностью, ни достоинством… только Гермионой Грейнджер, которая пыталась вразумить фонарный столб. — Я не моргаю… это ты моргаешь, — очень вежливо сообщила она железному столбу, словно фонарь мог испытывать чувства. — И перестань на меня опираться. — Он стоит вертикально, Грейнджер, — подсказал Драко, потому что всегда был готов помочь самым раздражающим образом. — Это ты сплошная диагональ. Грейнджер повернулась на звук его голоса: её волосы были растрепаны, а глаза лихорадочно блестели. — Малфой, — выдохнула она с благоговением ученого, обнаружившего новый вид чумы. Он быстро оценил ситуацию: одна (1) гриффиндорка, слегка помятая, изрядно накачавшаяся огневиски, явно без пары и явно решившая её найти. Она была… в порядке. Абсолютно в порядке. Несколько царапин на туфлях. Блестящее пятно чего-то на щеке. Звёздная пыль? Варенье? Праведная ярость? — Где твои телохранители? — поинтересовался Драко. — Поттер? Уизли? Какой-нибудь ответственный взрослый? — Я и есть ответственный взрослый, — пояснила Грейнджер, ноги которой тут же заплелись, и она уперлась лбом в фонарный столб. — Видишь? Ответственность! Он вздохнул. Та его часть, которая любила порядок и дорогие ковры, уверенно заявила: «Не мой цирк, не мой Гриффиндор». Однако когда Драко открыл рот, слово взяла другая, та, что три года изо всех сил старалась не думать о Гермионе Грейнджер: — Ладно, — в итоге произнес он. — Ты пойдешь со мной. — Да ни за что! — Грейнджер откинула волосы с глаз и моргнула. Выражение ее лица стало настороженно-подозрительным и до смешного очаровательным. — Я могу и сама о себе позаботиться. — Вне всяких сомнений, — фыркнул Драко, указывая на фонарный столб. — Даже успела обзавестись новым другом. — Не будь придурком. Он протянул ей руку. Грейнджер посмотрела на неё так, словно та обладала рядом острых зубов, а затем взяла ладонь, пробормотав: — Ненадолго. Исключительно для равновесия. Ночная тишина, словно лёд, треснула от звука их аппарации.

***

Они оказались в его гостиной: широкие окна, прохладный мрамор, книжные полки, которые говорили об образованности, и барная тележка, которая ясно давала понять, что её обладатель отходит от пребывания в рядах Пожирателей Смерти, наслаждаясь крафтовым алкоголем. Гермиона слегка покачнулась, прежде чем опереться рукой на спинку его дивана. — Разумеется, ты выбрал обивку цвета серой морали, — подметила она, похлопывая по сизым подушкам. — Ты её гладишь? Скажи, что гладишь. — Для этого у меня есть специально обученный человек, — с достоинством ответил Драко. — Располагайся. Желаешь воды? Чаю? Антиунизительного зелья? — Воды, пожалуйста. И… у тебя есть тосты? Драко послушно принес воду и тост (с маслом, потому что он не был монстром) и протянул Грейнджер, искоса её разглядывая. В его голове пронеслось множество мыслей: о том, как она держала стакан обеими руками, словно совершая ритуал; о том, как, даже будучи подвыпившей, проверяла, лежит ли её волшебная палочка в кармане; и о том, как она сперва принялась рассматривать его книги, прежде чем перейти к картинам. Грейнджер сделала глоток воды, глядя на Драко поверх края стакана. — С чего это ты такой заботливый? — Я не заботливый, — обиженно возразил тот. — Обычное чувство самосохранения. Если бы ты свалилась в беспамятстве на Косой аллее, первая полоса «Пророка» кричала бы: „Бывший Пожиратель Смерти бросает национальное сокровище на произвол судьбы“, и мне бы пришлось отбиваться от разгневанных сов. — А, значит, ты таким образом защищаешь свою репутацию. — Именно. Возникла пауза. За окном гудел город; внутри тишина нарушалась только тиканьем часов и их дыханием. — Ты отрастил волосы, — произнесла Гермиона, прищурившись, словно это замечание было одновременно оскорбительным и правдивым. — Увы. Они очень мягкие. Хочешь потрогать? — Я не настолько пьяна. — Досадно. Уголки её губ дернулись. Она откусила еще кусочек тоста. — Мне нравится твой диван. Они оба фыркнули, и что-то в атмосфере перевернулось. Драко явственно это почувствовал, когда Гермиона невольно подошла ближе, а он — намеренно — не отступил. Её глаза все еще поблескивали, но голос был уже ровным: — Малфой. — Грейнджер. — Мы не будем этого делать, — заявила она, не отстранившись от него ни на дюйм. — Разумеется, нет, — подтвердил Драко и тоже не двинулся с места. Еще полдюйма гравитации. Еще один вдох. От неё пахло дымом из паба, мятой и ночным воздухом, впитавшимся в шерсть. Драко мог перечислить сотню причин, почему ему следует остановиться, и назвать всего одну, чтобы не останавливаться: он просто не хотел. — Мы… — начала Гермиона, а затем раздраженно прикусила губу. — О, да ради Мерлина!  Так мы собираемся это сделать? Драко наклонил голову, словно вопрос требовал обдуманного решения, а не простого ослабления узла на галстуке. — Только если ты этого хочешь. Она посмотрела на него, и он посмотрел на неё в ответ. Его поза была настороженной… такая разновидность настороженности, которой учишься после того, как сам был неосторожен с людьми. — Хочу, — наконец произнесла Грейнджер тихо и четко, без колебаний. — Я говорю «да»». Драко сглотнул, и что-то в его груди разжалось: пружина, которую он раньше не замечал. — Тогда да.

***

Они целовались, как два человека, которые слишком долго притворялись, что не мечтают об этом. Это был хаос, породивший столкновение с придиванным столиком (прости, альбом для рисования); смех, прижатый к его губам; его руки, обхватившие её талию, а затем в панике отступившие на безопасную территорию. Они споткнулись и направились к кровати с изяществом плохо исполняемого вальса, останавливаясь, чтобы перевести дыхание и пробормотать «Муффлиато», снова останавливаясь, чтобы попить воды, а затем совсем не останавливаясь, потому что делать паузы вдруг стало труднее, чем наоборот. Одежда стала, скорее, рекомендацией, чем правилом. Пуговицы плохо себя вели. Как и они сами. Кровать приняла их. Простынь смялась под пальцами, подушки были отброшены в сторону. Всё ощущалось слишком жарко и слишком остро. Мир сжался до дыхания на коже, звука её смеха, растворяющегося в чём-то, что вовсе не было смехом. Она льнула к нему, словно никогда бы в жизни не призналась, что ей это нужно. Были поцелуи и много ругательств, и руки, познающие новые территории, и ровно столько, сколько нужно, чтобы не останавливаться ни на миг. Позже они погрузились в тишину, которая казалась перемирием посреди войны. Гермиона прижалась к нему с упрямством той, кто будет отрицать это утром. Драко лежал без сна, уставившись в потолок — сердце бешено колотилось от абсурдного триумфа человека, только что выигравшего приз, о котором он даже не мечтал. — Это была ужасная идея, — прошептала она ему в плечо. — Худшая, — согласился он, натягивая на них одеяло повыше, словно от этого слова становились менее правдивыми. — Хорошо, — пробормотала Грейнджер и погрузилась в сон. Он ещё немного полежал, глядя в потолок и подсчитывая ущерб: сломанная подставка под стакан, ушибленная голень, сердце, которое решило громко постучать в два часа ночи. Он не искал неприятностей. Они сами пришли к нему домой, украли тост и уснули у него на груди. Он закрыл глаза. Утро, как он подозревал, обещало быть сложным.