Глава 22. Притворные игры.

Глава 22. Притворные игры. Моя жизнь стала слишком прекрасной, чтобы жаловаться хоть на что-то, и до лета оставались считаные дни, которые тянулись медленно, как тягучий мёд, но в то же время пролетали так быстро, что я не успевала замечать, как одно утро сменяется другим. Лайм часто отвозил меня на учёбу и забирал, и моя успеваемость из-за этого немного понизилась, но в конце года это уже не имело значения — мне было достаточно видеть его хотя бы в эти короткие промежутки между парами, когда он ждал меня у выхода, прислонившись к своей машине с неизменным видом человека, который никуда не спешит, хотя я знала, что он всегда спешит. В нашем распоряжении оставались только вечера, которые мы проводили иногда с Сашей в шумных кафе, где пахло кофе и свободой, а иногда катались по городу без всякой цели. Я освободилась, когда поток студентов у дверей университета почти иссяк, и привычно направилась к его машине, блестевшей на солнце тёмным лаком. Я опустилась на пассажирское сиденье, и тёплый воздух, накопившийся в салоне за день, окутал меня с головой. Я поцеловала его в щёку — коротко, по привычке, но каждый раз этот жест заставлял его на секунду замирать, и я это замечала. — Может, ко мне? — спросил он, заводя двигатель. — Давай погуляем, пока солнце не зашло, — ответила я, глядя, как золотистый свет ложится на приборную панель и делает её почти живой. Мы ехали неторопливо, и я пыталась придумать, в какой парк отправиться, но ничего не приходило в голову, кроме обрывков названий, которые тут же забывались. Я просто указывала дорогу: «здесь поворот», потом «останови здесь», и он послушно тянул ручку ручника, хотя я видела, что ему хочется спросить, зачем мы вышли, если никуда не приехали. Он закрыл машину, и звук захлопнувшейся двери разнёсся по пустынной улице. Я пошла вперёд, наслаждаясь тем, как вечерний воздух остужает лицо после душного салона. — Я учусь до двадцатого числа, — весело сообщила я, оборачиваясь к нему. — А потом я полностью свободна. Он замедлил шаг, и его брови приподнялись. — Прям полностью? В его голосе послышалось что-то новое, отчего я смутилась и поспешно добавила, что, возможно, дней на пять позже, но скорее всего всё пойдёт по плану, а что? Он покачал головой, приподнял брови и закатил глаза — так, что я вдруг поняла: он говорит о нас, о том, как мы наконец сможем проводить вместе не только вечера, а целые дни. Но лицо моё оставалось с тем же наигранным непониманием, потому что я уже придумала, когда припомню ему эту шутку. Парк встретил нас густой тенью старых деревьев и голосами студентов, которые разбились на группки на скамейках и лужайках. Кто-то играл на гитаре, кто-то просто сидел, обнявшись, и от этой картины веяло такой беззаботностью, что я на секунду позавидовала этим незнакомым людям. Мы сели на свободную лавочку, и я начала рассказывать о фильме, который хотела досмотреть на выходных, дискутируя сама с собой о запутанном сюжете, и в какой-то момент краем глаза заметила, что он смотрит не на меня, а куда-то в сторону. Мимо нас прошла девушка — слишком короткая юбка, слишком высокая походка, слишком явное желание быть замеченной. Лайм проводил её взглядом, и я бы не обратила внимания, если бы это произошло не в тот самый миг, когда он должен был ответить на мой вопрос. Он молчал, и в этом молчании читалось то, чего он не сказал. Я сжала его руку — не больно, но достаточно сильно, чтобы он дёрнул её и посмотрел на меня с недоумением, в котором смешались удивление и вина, хотя вину он, конечно, не признал бы. — Больно? — спросила я с самым серьёзным лицом, на которое была способна. — Нет, — ответил он, но голос прозвучал неуверенно. — А должно быть, — сказала я, и в этой короткой фразе было всё: и ревность, которую я старалась не показывать, и напоминание о себе, и обещание, что за такие взгляды можно получить и мою неуклюжую сдачу. Он спросил, голодна ли я, и когда я ответила, что не хочется, мы пошли дальше, обходя фонтан, где вода переливалась в лучах заходящего солнца, и возвращаясь по параллельной тропинке, усыпанной прошлогодними листьями. — Ну а ты, свободен? — спросила я, глядя на него с вызовом, и он усмехнулся, но не ответил, только ускорил шаг, и мне пришлось догонять его, чтобы не отстать. В машине я сказала, что мне нужно готовиться к экзаменам и что делать это лучше в общежитии. — Понял, — ответил он, и это короткое слово означало, что он не будет спорить. Когда мы подъехали к общежитию, он, вместо того чтобы просто остановиться у входа, как делал обычно, принялся парковаться — медленно, аккуратно, выбирая место так, чтобы машина встала ровно и никому не мешала. Я смотрела на него с удивлением, потому что раньше он просто бросал машину где попало, а теперь возился, как будто мы собирались остаться здесь надолго. — Ты чего? — спросила я. — А что? — он заглушил двигатель и только после этого отпустил руль. — Припарковался. — Не ровно, — сказала я, хотя он припарковался идеально. Он посмотрел на меня, потом на колесо, потом снова на меня, и на его лице появилось выражение, которое я не могла прочитать — то ли обида, то ли усмешка, то ли что-то совсем третье. — Сама будешь парковаться в следующий раз, — сказал он, и я рассмеялась, потому что знала: в следующий раз он снова будет парковаться сам, как будто от этого зависела его жизнь. Дома — в общежитии — было тихо. Рина ушла на пары, Марго пропадала неизвестно где, и комната встретила нас запахом пыли и старых книг, смешанным с лёгким ароматом духов, который остался от утра. Я указала ему на свою кровать — покрывало сбилось в угол, подушка помялась — и скрылась за дверцей шкафа, переодеваясь в лёгкую пижаму: короткие шорты, которые открывали почти все ноги, и тонкую майку, в которой было прохладно и свободно. Достав три тетради со скучной теорией, я уселась за стол, водрузив локти на сложенные друг на друга книги, и погрузилась в чтение, бормоча себе под нос: «Шестнадцатая соната Бетховена имеет трёхчастную форму, где вторая часть представляет собой медленный менуэт…» — У тебя красивые ноги, — сказал он неожиданно. Я оборвалась на полуслове, подняла голову и встретилась с его взглядом — пристальным, изучающим. — Какие ещё ноги? — в голосе прозвучала строгость, сейчас было неуместно слушать его шутки. Он молчал, и я размякла, поняв, что он не пытался меня отвлечь, а сделал настоящий комплимент — неуклюжий, короткий, но от этого ещё более ценный. Я захлопнула тетрадь, оставив Бетховена разбираться со своими сонатами без меня, и пересела к нему на кровать, вытянув ноги так, чтобы он мог их рассмотреть. — Если бы они были чуть короче, я бы не была похожа на цаплю, — выдавила я улыбку, и в этой улыбке была горечь, которую я не умела прятать. Он ничего не сказал. Вместо этого он поднял обе мои ноги, положил себе на колени и провёл пальцем — медленно, от самой ступни до того места, где ткань шорт встречалась с кожей. Выше, чем я ожидала, и я невольно выдохнула, и этот выдох был слишком откровенным, чтобы его можно было не заметить. Он заметил. Его губы дрогнули в усмешке, и он повторил движение на второй ноге, задержавшись в той же области чуть дольше, чем нужно, и посмотрел на меня многообещающе. — Таких красивых ещё поискать надо, — сказал он, и в его голосе не было ничего, кроме уверенности. — Этим ты сегодня в парке и занимался? — спросила я, прищурившись, только лёгкая игривость, которая выдавала меня с головой. Он заполз на кровать, подтянулся ближе, лёг рядом, положил голову на подушку, которая всё ещё хранила тепло моего затылка, и произнёс: — Всё-таки ревнуешь. — Просто констатирую факт, — пробубнила я, но сама чувствовала, как мои щёки горят. Он положил руку на мою талию, притянул меня к себе и уткнулся носом в шею. Его дыхание было тёплым, влажным, и я вздрогнула, когда он оставил короткий поцелуй на коже. — Я не одна живу, — напомнила я. Он перестал целовать, но руку не убрал. Мы просто лежали — я на спине, он на боку, его пальцы чертили невидимые узоры на моей талии. Я думала о том, что с того первого вечера, когда всё случилось, между нами больше не было близости, хотя прошло уже больше недели — целых десять дней, если считать точно, — и я не знала, почему мы оба молчим и не говорим об этом. Я повернулась на бок, чтобы видеть его лицо. Свет из окна падал на его волосы, и я проследила пальцем линию его брови, переносицу, скулу. — Ты правда считаешь меня красивой? — вопрос был слишком личным, чтобы задавать его громко. — Считаю. — Даже если высокая? — Я вот высокий. А ты нет. Я улыбнулась — краешком губ, неуверенно. — Даже если каблуки надену? — Даже если ходули. Я начала чмокать его в губы — коротко, легко, а последний затянулся дольше, глубже, и я положила руку на его лицо, чувствуя пальцами лёгкую щетину, которая уже начала пробиваться к вечеру. В этот момент дверь в комнату резко распахнулась, и на пороге появилась Рина. Я резкое села на кровати, Руслан напрягся, но суетиться не стал — даже не убрал руку с моей талии, только приподнялся на локте и посмотрел на вошедшую без тени смущения на лице. Рина замерла на секунду, перевела взгляд с меня на него, потом снова на меня, и на её лице не было осуждения. — Представляешь, меня во второй поток перенесли, — сказала она, и её голос звучал так, будто она не заметила, в каком откровение нас застала. — Времени до послезавтра. Она говорила, но смотрела на нас как на двух котят, которых случайно застали за шалостью, и я почувствовала, как краска заливает мои щёки. — Нам уже пора, — объявила я, поднимаясь с кровати и выскакивая из комнаты. Руслан вышел следом. Я шла по коридору в тапочках, которые громко шлёпали по линолеуму, и этот звук казался мне оглушительным в тишине пустого этажа. — Прости, что выгоняю, просто неловко как-то, — сказала я, не глядя на него. — По-моему, всё нормально было, — ответил он, и я услышала в его голосе улыбку. — Ты видел, как она смотрела? — Ничего особенного. Турникет на первом этаже был уже закрыт. Я присела и проползла под ним, как делала это всегда, когда возвращалась слишком поздно. Руслан перепрыгнул через перекладину, оперевшись одной рукой на стойку, и приземлился рядом. — Я так не умею, — сказала я, выпрямляясь. — Помню, что с физкультурой ты не дружишь, — усмехнулся он. У выхода я спросила: — Завтра увидимся? — Утром, как обычно. — А потом что? — Узнаешь. Я обняла его на прощание, уткнувшись носом в его плечо, вдыхая запах его куртки. — Уже прохладно, — сказал он. Я осталась стоять у двери, провожая его взглядом, пока силуэт не растаял в сумерках. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и я постояла ещё минуту, прежде чем вернуться в комнату, где Рина уже устроилась на своей кровати и делала вид, что ничего не произошло. После того как я вышла из университета с отличной оценкой в зачётке — позвонила Саша. — Ну как? — спросила она, и в её голосе слышалось нетерпение. — Сдала, — ответила я, и моя улыбка была такой широкой, что, наверное, была видна даже через телефон. — Давай прогуляемся по торговому центру, в кафе забежим, — предложила она. — Я не против, — ответил я, уже замечая вдалеке знакомый силуэт машины. — Лайм в курсе, так что он ждёт нас, — добавила Саша и сбросила звонок, даже не попрощавшись. Я села на пассажирское сиденье, поцеловала Руслана в щеку — на этот раз не коротко, а с чувством, потому что у меня было поекрасное настроение. — У меня отлично. — Поговорить ты любишь, — заметил он, и в его голосе не было ни раздражения, ни насмешки, только констатация факта. — Я вообще-то всё по теме говорила, — возразила я, а потом вдруг вспомнила: — Помнишь, как ты в первый раз сам предложил довезти? — Это было не так уж и давно, — ответил он. В кафе пахло свежей выпечкой и кофе — тем самым горьковатым ароматом, который я уже начинала любить, хотя раньше предпочитала чай. Саша ждала нас у входа, и мы крепко обнялись. — У меня хорошие новости, — объявила она, когда мы сели за столик у окна. — По индивидуальному зачёту у меня автомат. — Поздравляю, — сказала я, и мы дурашливо чокнулись чашками — Я хочу сегодня у Олеси остаться, — сказала Саша, обращаясь к Руслану. — Только не как в прошлый раз, — ответил он, включив всю строгость старшего брата. — Ну хватит, — отмахнулась Саша. — И всего-то раз было. — А что было? — спросила я, переводя взгляд с одного на другого. — Так ты ещё и не знаешь? — усмехнулся Лайм. Саша перебила его и сама начала рассказывать: как они с подругами после комендантского часа залезли на фонтан, как ходили по кругу, как подошла полиция и попросила показать документы, а потом и вовсе увезла их в отделение для установления личности. — Напомнить, кто потом до пяти утра договаривался отпустить девушек, — вставил он. — Я уже извинялась, — буркнула Саша. — А ты ни слова не сказала, — сказала я. — Это не самое приятное воспоминание, — ответила Саша и поднялась. — Пойдёмте дальше. Мы двинулись в сторону продуктового, но проходили мимо отдела косметики, который сверкал сотнями баночек и тюбиков, разложенных на полках как драгоценности. Я переглянулась с Сашей, и мы одновременно улыбнулись. — Мне нужно гель для бровей купить, — объявила я. — А я потеряла гигиеничку, — подхватила Саша. Я потянула Лайма за руку, с энтузиазмом планируя пройтись всем вместе, но он отдёрнул кисть. — Пойдём, — сказала я. — Не хочу рыться в этих баночках, — заупрямился он. — Ты просто постоишь рядом. — Здесь постою, тоже не сильно далеко. — Ты как ребёнок, — сказала я, и в моём голосе появились нотки обиды, которые я не пыталась скрыть. — Мы быстро. Он посмотрел на меня — долго, пристально, произнеся короткую фразу, в которой было столько подтекста. — Дома по-другому поговорим. Я сразу поняла, что он имеет в виду: мы вернёмся к этому разговору в более личной обстановке, и он не собирается отступать. — Поговорим, — ответила я, отвернулась и подошла к Саше, которая всё это время наблюдала за нами с ухмылкой. Я скрылась между рядами стеллажей, не оборачиваясь, и уже предвкушала, что же такого он не мог сказать прямо сейчас, и от этого предвкушения у меня внутри всё переворачивалось и замирало одновременно.