Глава 24. Предел терпения.

Глава 24. Предел терпения. Июнь встретил нас жарой и хорошим настроением, и впервые за долгое время мне казалось, что всё складывается так, как надо, без надрыва и без постоянного ожидания подвоха, который вот-вот случится. В этот вечер мы проводили время вместе: он стоял у окна в своей комнате и говорил с Сашей, иногда повышая голос, и я поняла, что у Саши и Вихря начало что-то вырисовываться, а Руслан злился, потому что сестра соврала ему, сказав, что задержится с подругами, а сама отправилась в клуб, не предупредив брата. Это было волнение, которое он тщательно прятал за угрозами прервать все контакты Саши с его друзьями, и я бы, наверное, сама поверила в его слова, если бы не видела, как он ходит туда-сюда у окна, как его плечи напряжены, как он сжимает телефон в руке и не может найти себе места. — Нет, я не «спокоен», — сказал он в трубку и скинул звонок, даже не попрощавшись. Я сидела молча, глядя на него с кровати, и когда он повернулся ко мне с полной уверенностью в своей правоте и явным желанием найти козла отпущения, я решила всё же сказать то, что думала, хотя понимала, что это может ему не понравиться. — Она уже взрослая, — сказала я осторожно. — Имеет право рассказывать не всё. — Это наши дела, — ответил он коротко и жёстко. — Мы сами разберёмся. Я сразу же замолчала, опустила взгляд и потянулась к телефону, делая вид, что занята чем-то важным в экране, хотя на самом деле просто листала ленту, не видя ни одной фотографии. Лайм сел за стол в кресло и тоже уткнулся в телефон, и комната наполнилась той самой неловкой тишиной, когда оба злы, но никто не хочет уступать первым. Я смотрела на него краем глаза, а когда он немного шевелился, сразу же пряталась за экран, делая вид, что не слежу за ним, и в какой-то момент заметила вверху всплывшее сообщение от него: «Ты в мониторе отражаешься, приходи на кухню через пару минут». Я сразу подняла глаза и поняла, что всё это время он наблюдал за мной, а я-то думала, что обхитрила его, но игра в одни ворота закончилась не в мою пользу. Я встала первой и вышла из комнаты, немного задев его плечом, будто случайно, но на самом деле желая протиснуться в проход раньше него, и зашла на кухню, где включила чайник и села ждать, пока он закипит. Он быстро достал два одинаковых пакетика, и скоро мы уже сидели друг напротив друга, пристально наблюдая, как пьём чай, и эта церемония казалась почти ритуальной — мы делали глоток, ставили кружки, снова брали их и смотрели не на чай, а друг на друга. Он отпустил ситуацию, и я тоже не хотела ссориться на пустом месте, поэтому спросила аккуратно, нарушая тишину: — Когда у тебя следующие гонки? — Даты ещё не скинули, — ответил он. Я помедлила, собираясь с духом, и выпалила: — А можно как-нибудь с тобой поехать? Я ожидала, что он обрадуется, улыбнётся, может быть, даже усмехнётся, но ответил серьёзно и твёрдо: — Нет. — Почему? — я не ожидала отказа и не знала, что на это ответить. — Я не могу смотреть и за дорогой, и за тобой, — сказал он, и в его голосе не было злости, только усталая честность, от которой мне стало не по себе. — Мы же ездили вместе, и всё было хорошо, — возразила я, не понимая, почему сейчас вдруг всё иначе. — Тут нет правил, — ответил он коротко. Я перебила, раздражаясь от того, что он не хочет меня слышать: — Ты гоняешь каждый день. — Я сказал нет, — произнёс он, не дожидаясь, пока я закончу, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, что я не стала спорить. Я допила чай быстро, почти не чувствуя вкуса, встала и, выходя из кухни, бросила через плечо: — А других ты катал. — Я и тебя катал, — кинул он мне в спину, я сдержала себя, чтобы не высказать всё, что накопилось за эти пару мгновений. Вместо этого легла на кровать, погасила свет, оставив только лампу в углу, и уставилась в потолок, переживая, что вечер, который начинался так хорошо, оказался испорчен из-за какой-то глупой фразы, которой я не должна была говорить. Он зашёл в комнату и начал переодеваться дольше, чем если бы просто готовился ко сну, но я не поворачивалась, чтобы посмотреть, делала вид, что меня нет, что я уже заснула или что мне всё равно. Телефон пиликнул. Я взяла его в руки и увидела сообщение от него: «Собирайся. Поехали». Я резко села и уставилась на него — он стоял уже в мотоодежде, в своей чёрной куртке, с наигранно спокойным выражением лица. — Ты вот сейчас серьёзно? — спросила я, не понимая, с чего такая щедрость. — Не видишь? — ответил он, и это было не вопросом, а утверждением. Я встала, прошла мимо него и начала облачаться во всё джинсовое, что нашла, и когда была уже готова и наклонялась, чтобы зашнуровать кеды, он подошёл сзади, обнял, положил подбородок на плечо и поцеловал в висок — один раз, коротко, но так, чтобы я ничего не успела сказала, и тем более не отстранилась. Мы вышли из квартиры молча, он пропустил меня вперёд, и быстро спустившись, мы сели на мотоцикл, всё ещё не обменявшись ни словом. В этот раз он ехал медленно, не спеша, и мы проезжали мимо богатых домов с яркими фонарями, мимо тихих улиц, где из окон доносились голоса и музыка, а потом выехали туда, где вокруг росли только сосны, и дорога стала пустой и ровной, будто специально ждала нас. Он не торопился, давая остыть нам обоим, и я держалась за его пояс, как обычно, но когда дорога стала совсем прямой, я начала медленно скользить ладонями по его животу, по рёбрам, замерла на груди, а потом прижалась шлемом к его спине, насколько это было возможно, и крепко обхватила руками, но он не сбавлял скорость. Мне хотелось дать ему понять, что я извиняюсь за все брошенные обвинения и сама прощаю его, поэтому я устремила взгляд на его шлем, переводя его то на руки, то на дорогу, и спустила ладони на его бёдра, задержалась там, и только когда он закричал сквозь шлем «ты с ума сошла?», я ухватилась крепче за его пояс и прокричала в ответ, чтобы он точно услышал: — А ты? Ты ведь не сбавляешь? Он ехал так ещё немного, а потом начал возвращаться по кольцу ближе к городу, где фонари мелькали чаще и становилось светлее, и остановился там, где лес заканчивался и начинались первые дома. Я дождалась, когда мотоцикл примет устойчивое положение, сняла шлем и одной рукой немного отвела в сторону ткань его мотокуртки на шее, открывая кожу, и поцеловала жадно, но не торопясь, чувствуя, как его дыхание сбивается, как он замирает и не двигается, не желая оборывать этот момент. Я встала с мотоцикла, отдала ему шлем, он снял свой, положил оба на сиденье и уставился на меня, и в его взгляде было что-то новое — он явно не ожидал, что я решусь на такое. Я подошла, прижалась к нему, и он обнял меня в ответ, и так мы стояли несколько секунд, прижавшись друг к другу, а потом я приподняла голову и поцеловала его наконец в губы — медленно и уверенно, и когда отстранилась, выскользнула из его объятий и подошла к месту на мотоцикле, где обычно сидел он, как будто хотела поменяться с ним ролями, хотя прекрасно понимала, что до этого ещё далеко. Он не стал возражать, просто подошёл ближе, встал рядом с мотоциклом и начал объяснять, указывая рукой на рычаги: — Это газ, — кивнул он на правую ручку. — Это тормоз. Передний. — А где задний? — спросила я, чувствуя себя немного глупо. — Ногой, вот здесь, — он коснулся моей ноги чуть выше ступни, и я вздрогнула от неожиданности и от того, как его пальцы задержались на моей коже на секунду дольше, чем нужно. — Поняла, — выдавила я. — Не поняла, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было насмешки, только тёплая констатация факта. Я села ровно, положила руки на руль и попробовала повернуть газ. Мотоцикл издал громкий рев и дёрнулся вперёд. — Осторожно, — он придержал руль. — Не газ в пол, а плавно. — Как? — я растерялась, потому что в машине всё было по-другому, и мотоцикл казался мне живым и непредсказуемым. — Как педали в машине, — терпеливо объяснил он. — Только здесь всё острее. Я попробовала снова — тише, аккуратнее, и мотоцикл послушно заурчал, не дёргаясь. — Так? — Лучше, — кивнул он. — Теперь тормози. Я нажала на передний тормоз, и мотоцикл клюнул носом так резко, что я чуть не улетела вперёд. — Не дергай, плавно, — он положил руку поверх моей на руль. — И задний подключай. Я попробовала ещё раз, и в этот раз получилось — мотоцикл остановился мягко, без рывка. — Молодец, — сказал он неожиданно, и я повернула голову, распахнув глаза, ожидая ещё чего-то, но он больше не стал хвалить, засмущавшись от собственных слов. — А можно я попробую погазовать? — спросила я. — Не трогаясь? — Пробуй. Я повернула ручку плавнее, чем в первый раз, и двигатель взревел, но мотоцикл не дёрнулся, он просто стоял на месте и гудел, как большой зверь. — Спокойнее, — сказал он. — Я спокойна. — Вижу. Я покраснела, но спорить не стала, потому что он говорил правду — моё сердце колотилось где-то в горле, и спокойной меня можно было назвать только с очень большой натяжкой. — Покажи, что запомнила, — велел он. Я повторила: газ, тормоз, газ, тормоз, и каждый раз мотоцикл слушался меня чуть лучше, чем в прошлый раз. — Хватит, — сказал он. — Слезай. — Я хочу ещё, — попросила я, не желая уходить с этого места, где я чувствовала себя почти такой же свободной, как он. — Слезай, говорю, — он не повысил голос, но в нём появилась та самая нотка, которая не терпела возражений. — Потом научу. Я нехотя слезла, он сел на моё место, протянул мне шлем и завёл мотоцикл. — Поехали? — спросила я. — Поехали, — ответил он и тронулся с места, и мы поехали обратно к нему домой, и я думала, что в этой теме — в его терпении и моей неловкости, в его руках поверх моих и его редких «молодец», — с ним было особенно приятно взаимодействовать, и я поймала себя на мысли, что обязательно попрошусь с ним на гонки, даже если в этот раз он отказал, и буду просить до тех пор, пока он не согласится.