1. Натаха. Летящий вдаль ангел

      — Этот парень был из тех, кто просто любит жизнь, — Натаха подпевала Арии с глубоким чувством, крутанула громкость в наушнике на всю, вошла в лифт.       Жизнь.       Она как это самый сломанный лифт. Иногда возносит на седьмой этаж на семь часов счастья, иногда больно роняет вниз. Так и случилось поздним сегодняшним вечером, который, мягко сказать, у Натахи немного не задался.       Небом, будто в страшное знамение, завладевали грозовые тучи, чёрные и тяжёлые, как её карма, и хмурая даже по весне, невыспавшаяся Тюмень. До депрессухи серая, бесцветная, будто пропущеная сквозь траурный фильтр Инстаграмма. Туманный Саелент Хилл русского пошиба. Голуби сонно дулись на проводах, мокрые, нахохлившиеся, летучие гири. В лужах плавились быстрые огни города. Пахло свежим асфальтом и тоской. Заряжался дождь.       — Котью мать, — высказалась Ната, когда душистый пакет мусора прорвался прямо в лифте на итальянские лоферы ее обожаемого начальника, вошедшего следом.       Тот жил этажом ниже, и был вдовесок не слишком высокого мнения об ее розовых сожженых волосах и крепком аромате рыбьих костей недельной давности, развонявшихся теперь, кажется, на всю подъездную галактику.       — Ну, сорян, Петр Семеныч, авария на производстве, — как ни в чем не бывало затянулась она вэйпом, выдохнула начальнику в перекошенное лицо малиновым дымом и безнадегой.       Судьба торжественно обделалась на его туфли стоимостью как две ее лады-калины, купленные в кредит под залог квартиры.       — Я уволена, полагаю? — нашлась Наташа, слушая как картофельные очистки смачно продолжают падать на его глянцевые черевички.       Петр Семеныч посмотрел на нее на грани сердечного приступа, будто она только что предала Родину. Наталья так и увидела запись в своей трудовой: «Уволена по статье. Злостное членовредительство руководству». Семеныч перешагнул помойные кучи и, не теряя корпоративной этики и выдрессированной осанки, вылетел из лифта, стоило тому только открыться.       — Махать, я теперь безработная, ребята, — яростно тыкнула Ната в «девятку» лифта и сломала розовый маник за две тысячи рублей. Чем теперь потчивать своих высокородных котов? А их, на минуточку, целых пять. И все прорвы, жрут как не в себя. Все разной породы. Британец, шотландский вислоухий, лысый, мэйн-кун и даже сибирский. — Ах, сиротинушки мои, на кого ж я вас оставлю, — вздохнула она, уныло поглядывая на мусор, который решил её участь и учесть её пушистых тиранов.       Вахтерша Никитишна на швабру намотает и выбросит в мусоропровод, если за собой сейчас не убрать. Следующие четверть часа Ната сгребала остатки своих объедков в новенький мусорный мешок, катаясь на лифте туда-обратно, пока нетерпеливые соседи ломились в благоухающий тухлятиной сим-сим и крыли ее емким, лестным словцом.       — Страхолюдина ты моя, — шугнулась себя в лифтовом зеркале Натаха.       Розовая гулька на голове загрустила и сьехала на бок, некогда было вымыть свое розовое гнездо, последние три месяца пахала как колхозная лошадь, но председателем колхоза так не стала. Мятая физиономия с печатью подушки на щеке, во рту вэйп и жвачка со вкусом синтетической клубники: роскошь, которую она позволяла себе лишь дома.       — Просто комбо, я за все благодарна, — шлепала Натаха в пожеваных соседским лабрадором, резиновых тапках. — Серьёзно, блин? Закон Мерфи, — выругалась, завидев своего бывшего и его теперешнюю роскошную пассию. О, нет-нет-нет, лучше бы это была делигация президента.       Выглядела Ната, естественно, идеально. Как с обложки журнала «Бомж года»: с сакральным мусорным мешком, в рваных шортах, в которых воевал, кажись, ещё её дед, растянутом для сумоиста свитере с оленями, жирным пятном от мусора на пузе и лицом в традициях могильного кирпича. Просто шедеврально, просто эльфийка восемдесят лвл. Наташа, мяукнули коты в её голове, мы все уронили, включая твою самооценку.       — Что еще? Самосвал перепутает меня с отбросами и свезет на городскую свалку? — притворилась она слепой, огибая бывшего по крутой дуге. Больше, больше позора! Самой что ли в свалку прыгнуть, затесаться где-то между ржавым унитазом и вшивым креслом. Туда Валерик ступодово не сунется.       — Даров, Бздырь, — хохотнул Валера, лузгая семечки прямо себе под ноги. Как был свинтусом, так и остался. Горбатого могила, как говорится.       Никогда ей не нравилась ее девичья фамилия. Бздырь. Особенно из уст этого лощеного охломона, что с расческой времени проводил больше, чем с ней. Год назад он ушел в творческий кризис искать себя, а нашел блондинистую, богатенькую топ-модель из бухгалтерии по имени Жанна. Такие девушки, как звезды… Ну, вы понимаете. А Наташа вот никогда не хотела светить в небе до утра, потому что обычно до утра вкалывала, как сутулая ишачка. Потому они, наверное, и расстались. Но это к добру.       — Ты никак бомжуешь, Тась? Денег дать? — проводил он её взглядом стервятника. Манерно тряхнул идеальной укладкой, забетонированной лаком до хруста.       Натаха была готова удавить его насмерть этим проклятым пакетом, вкрутить в рот и вытащить через задницу. Трижды. Но благопристойно прошла мимо, оставив за собой благословенный шлейф протухшей селедки. Его ор хищной чаечки она ловила спиной еще долгую минуту. Валера и Жанна, к разочарованию, увязались за ней.       Настроение пробило дно, вечер обещал быть угнетающим великие мечты и роняющим карьерные амбиции. Пиндохать приходилось в горку, УК почему-то решила, что переть в гору с мешком сокровищ — высшее привилегия спальных районов Тюмени. От луковых чипсов, утрамбованных в себя вместе с китайским дошиком накануне, уже начиналась изжога.       Работала Ната в частной конторе, почётный программист микроконтроллеров, даже трофейный заношенный свитер заимела. Тот самый, с оленями. Такой носит всякий уважающий себя разработчик. Клякса от кахавы строго обязательна. Батрачила Натаха всегда как в первый в жизни понедельник, почитая себя неизбывным, закоснелым трудоголиком. Жаль, за энтузиазм премию не платят.       От работы дохли кони, а она не сразу, сначала долго мучалась и смотрела с надеждой в прекрасное далеко, пока Семеныч пахал на ней как на комбайнере без повышения зарплаты и отгулов. Наивная чукотская девочка. Сейчас же она чувствовала себя выкуренной сигарой, затушенной каблуком об пол. Гори оно все синим пламенем. Какой-то дырявый пакет толкнул её вниз по наклонной.       Впереди завиднелась помойка.       — Сегодня все пытается меня убить, — замахнулась Натаха, вкладывая все распирающие чувства в швырок мусорного пакета в контейнер, когда из бака сальтанул черный как смерть кот и с диким мявом вцепился ей в ногу.       Неравную схватку с помойным отродьем, с этим лохматым мусорным демоном, Натаха запомнит на всю свою жизнь. Никогда прежде не махала она зловонным мешком как рыцарским мечом с неистовым кличем и нарастающей истерией, танцуя высококлассный уличный брейк-данс.       Когда узор глубоких царапин на ноге превзошел все ее культурные ожидания, кот был сброшен в бак с каратэшным «кья!», предварительно раскручен за хвост. Натаха тяжело дышала, глотала злые, унизительные слезы. Да что ж за вечер-то такой! Сглазил что ли кто?!       Не успела она замахнуться повторно, добить уже оклемавшегося для контратаки блохастого, как следующий хук судьбы в виде кожуры переспелого банана отправил ее в захватывающий спуск с горочки прямо на проезжую часть. Все в лучших традициях дешевых комедий.       Натаха летела как северный ветер, размахивая мусором, сея за собой разумное, доброе, вечное и биоразлагаемые отходы. Автомобили засигналили, завизжали тормозящие шины, прокатился многоголосый, матёрый мат.       — Овца-а-а! — кинул в нее стаканчиком из-под кофе злой как собака таксист, водитель трамвая красноречиво обвинил в бессовестном суициде. Наживается, дескать, молодёжь безмозглая на своих увечьях, теперь по судам затаскает, вымогая ущерб. Насмотрятся эти ограниченные мозгами своих тик-токов, а потом чудят всякое на дорогах хайпа ради.       Перед глазами Наты пронеслись красные огни сфетофора и вся её посредственная жизнь, милые моськи рыдающих без своей котьей матери кошаков, идиотская улыбка Валеры и его лживое «вместе до гроба», а ещё покойный первый муж Алексей, у которого Наталья так и не попросила прощения перед смертью. В глазах защипали слезы.       Клубничный «орбит» проглотился, в рот загнало вейп до самого основания, наушники, воткнутые в уши, орали «ты летящий вда-а-а-ль, вда-а-а-аль анге-е-ел», а ее жизнь слишком быстро превращалась в спланированный кем-то кошмар. Невезение и тридцать три несчастья начались после того, как она подбросила монетку беловолосому, востроносому старцу с черными прорубями глаз. В эту самую секунду Ната уверилась: старый вурдалак, чтоб ему, порчу навёл, не иначе.       Резиновый тапок предал первым. Застрял в решетке коллектора, разорвался пополам, и Натаха, каким-то волшебным чудом не размазанная на двойной сплошной потоком машин, провертелась как Волочкова. Мелькнула перед носом синяя ведьменская шляпа и златовласая дева с явно вытаращенными глазами и визгливыми претензиями. А ещё этот долбанный старый дистрофан с длинными белыми волосищами. Точно, он колдун. Самый настоящий.       Но вот что странно: аир подсы. В них заскрежетал, как несмазанная дверь, властный, исполненный сдерживаемой силы голос:

«Ash nazg durbatulûk,

Ash nazg gimbatul,

Ash nazg thrakatulûk

Agh burzum-ishi krimpatul».

      Пока не зафонило до боли и не вырвало из уха один наушник. На глючном сфетофоре времен союза возжегся с монотонным жужанием пламенный, змеиный зрачок. Посмотрел Натахе точно в душу, от чего у неё сразу же случилось несварение. Полез наружу китайский дошик.       — Батюшки, ты мой свет, совсем ополоумела Таська-то, че-й творит, малахольная, — Клавдия Петровна в вычурном народном платке, доселе жадно перемывающая кому-то кости неподалеку, набожно перекрестилась.       На обочине, хлопая себя по коленке и задыхаясь от веселья, ржал, как февральский конь, приснопамятный Валера со своей Жанной. Ах, кабы не подавился от смеха, сердечный. Не улюлюкал прославившейся на весь двор Натахе только ленивый. Даже памятник Ленину как-то заговорщески лыбился.       Натаху же приняли мощные кусты суровой сибирской крапивы. Приземление в грязный кювет с планеты земля вышло эпическим, почти что каскадерским трюком без подстраховки. Казалось, ноги сломало, вырвало и вставило наоборот.       — Directed by Robert B. Weide, котью мать! — помянула Ната черный экран смерти, впечатываясь в кустах в нечто трудноопределимое.       Чье-то нищебродского вида тело и неухоженную бороду. Кранты, девочка, теперь посадят за причинение особо тяжкого вреда здоровью и неумышленное убийство.       — Ты. Не. Пройдешь! — испугал её громовой, старческий голос.       Треснула за спиной яркая молния, ослепило белой вспышкой. Завертелись пестрым калейдоскопом картинки: сухое белое древо, уютные землянки с круглыми оконцами, карлики с огромными ногами, другие с бородами, вечно осенний лес с прячущимися там остроухими людьми, перекрученные рыла вырождённых големов и… дракон? Все. Гейм овер, Марио. Пошли предсмертные титры, подумала Ната, и грузно повалилась в росистую траву на пару со стариком.       Пахло её палеными волосами, мхом и, как ни странно, дорогим табаком. Сердце сразу же закаркало как бедоносный ворон: хреново, Натик, очень хреново, конкретно встряла, быть беде. Наташа уже почуяла как шкворчит попа на сковородке. Грядут сугубые последствия.       — Я всего лишь хотела вынести мусор, — проскулила она, виновато сверзиваясь с ворчащего деда в широкополой шляпе.