часть 1

«сейчас я расскажу тебе всё, что я об этом думаю»

      День, по мнению Моны, изначально был такой себе. Всё началось со сломанного каблука на любимой обуви, продолжилось во время перемены, когда мальчишка, не смотрящий по сторонам, со всей силы врезался в неё, из-за чего у Моны упал телефон, а затем побежал дальше, не извинившись (он вырастет по меньшей мере преступником, она не сомневалась), и закончилось внеплановой контрольной по химии.       Сделав вывод, что это знаки судьбы, не иначе, ею было принято логичное решение не идти на физкультуру.       В свои семнадцать лет Мона уверена, что эта жизнь — многие её аспекты уж точно — ей давно понятна. Она знает самых разных людей (не лично, но неважно). Она видит, как они смотрят на других, слышит, как они рассуждают, замечает, как они двигаются, и без труда может составить в своей голове картину, что они из себя представляют.       Вышло новое реалити-шоу? Моне достаточно одной серии, чтобы сделать верный вывод об участниках. «Этот парень окажется гадом и променяет её на деньги». Эпизоды спустя: «Он в самом деле сбежал, как неожиданно (нет)».       Самая известная пара школы неделю назад поссорилась, а вчера снова сошлась? Предсказуемо. Эти двое цепляются друг за друга, как за единственную возможность почувствовать себя значимыми с громким статусом «в отношениях». Но они разойдутся, как в море корабли, когда найдут кого-то более подходящего, кому ещё легче иметь мозги.       Так очевидно, что даже иногда становится скучно. Некоторые люди — просто открытая книга. Они выдают о себе всё, сами того не замечая.       Мона это знает.       Она сидела на лавочке у входа, в своеобразной «комнатке», прилагающей к спортзалу, где находился стол физрука и откуда можно было хорошо видеть всё, что происходит. Мона была не единственной, кто сегодня отказался от занятий спортом: рядом с ней, слева, осторожно разместилась Люмин.       — Справка, — лаконично объяснила причину своего нахождения здесь одноклассница.       — А мне неохота, — сказала Мона в ответ. — Настроения нет совсем.       — Хочешь мармеладок?       — О?.. Давай.       Люмин достала из рюкзака упаковку мармеладок, аккуратно разорвала её по линии надреза, расправила, чтобы удобнее было брать, и взяла в правую руку.       — Угощайся.       — Спасибо.       Сладкий, кажущийся божественно прекрасным после дня, наполненного чередой раздражителей, вкус клубники появился во рту. С лёгкой кислинкой. Как замечательно.       Есть такие люди, чья доброта, будучи откровенно (по мнению Моны) совершаемой напоказ, раздражают до трясучки. У Люмин же всё происходит абсолютно естественно.       Мона никогда не сомневалась в том, что Люмин — хороший человек. Она неконфликтна, вежлива и всегда готова прийти на помощь и учителям, и одноклассникам. От неё не слышно громких идей, но это к лучшему: вокруг и так много болтунов.       Как мало осталось по-настоящему хороших, доброжелательных и ненавязчивых людей… Их надо беречь.       — Вкусно, — кивнула Мона.       — Мне тоже нравится.       Они никогда не были близкими друзьями, имели преимущественно разные интересы, но теперь, так уж вышло, общее положение соединило их.       Проникнувшись к Люмин ещё большей симпатией после мармеладок, Мона решила поделиться с ней своими мыслями (да и скучно было сидеть просто так) касательно того, что она думает о том или ином представителе класса.       — Посмотри, — сказала Мона, указывая в сторону Ноэлль, которая неловко мялась поодаль от натянутой сетки. — Она ведь умеет нормально играть, чуть ли не лучше всех. У неё сильные руки.       — Ноэлль обычно всегда держится в стороне в волейболе…       — Она слишком боится подставить других и думает: «Лучше я не буду высовываться, чтобы, не дай бог, ни сделать что-то неправильно, не буду никому мешать и лезть под ноги, как будто боюсь мяча». А потом, когда ей всё-таки дадут пас — а такое рано или поздно случится — она отобьёт и тут же решит, что это всего лишь везение и другого такого раза не будет, поэтому надо забиться ещё куда-нибудь подальше, чтобы не разочаровать других, которые уже успели в неё поверить. И по итогу останется куча нереализованного потенциала. Объективно она ничего не добьётся, если продолжит быть мямлей.       — Ты только что проанализировала её?.. — удивлённо сказала Люмин.       — М-м-м. Это несложно. Дело просто… в насмотренности? Да, наверное, так и есть. Мне всегда говорили, что я хорошо понимаю людей.       Вполне возможно, именно поэтому друзей у неё было не так много. Очень уж болезненно некоторые относятся к тому, что кто-то способен вскрыть их истинные мысли.       — Я бы, может, и рада была бы ничего не замечать. В неведении жить проще. Меньше знаешь — крепче спишь. Но оно само получается. — Лимонная мармеладка, зажатая между большим и указательным пальцем, а также девушка с двумя фиолетовыми хвостиками, только что принявшая мяч, напомнили Моне о ещё одном любопытном наблюдении, которое она сразу поспешила озвучить: — Вот ты когда-нибудь обращала внимание на то, как Кэ Цин смотрит на географа?       — Нет.       — Она ведёт, м-м-м, нет, даже не так, пытается вести себя, будто она вся такая серьёзная. Но по факту? Я помню, как он — географ, я имею в виду, — спросил её, какие горные породы преимущественно встречаются там-то, там-то. А Кэ Цин так засмущалась, прям как что-то запрещённое услышала. И тетрадь по географии у неё жёлтого цвета.       — И что?..       Мона вздохнула, но дала ей подсказку:       — Какие глаза у географа?       Люмин на секунду задумалась.       — Жёлтые? — ответила она, решив, что не просто так Мона упомянула о цвете тетради.       — Правильно!       — А если ей просто нравится цвет?       — Не думаю. Таких совпадений не может быть, когда речь идёт о том, что кто-то кому-то нравится. Подсознательное… Срабатывает ассоциативное мышление. Если прям подробно объяснять, то надолго выйдет. Почитай на эту тему, если интересно. Так о чём я? Да, он ей нравится. И я сейчас не говорю про романтический подтекст, хотя всё возможно, но я осуждаю, конечно. Просто не кажется ли тебе, что это забавно? Создавать образ холодной неприступной девушки и одновременно так смущённо восхищаться учителем — прямо как сюжет фильма. Ты знала, что большинство девушек, которые интересуются мужчинами постарше, имеют проблемы с отцом? Или и вовсе его отсутствие. Вроде бы однажды исследование проводилось. Это логично, конечно… Ну, если она только восхищается им, то всё в порядке. Я не слишком много говорю?       — Да нет.       — Хорошо.       Приятно, когда рядом есть тот, кто умеет слушать, не перебивая.       Мона почувствовала необходимость сказать Люмин что-нибудь позитивное. Её серые глаза зацепились за серебряную подвеску в виде солнца с лучами, похожими на цветы, висевшую под воротником белой рубашки одноклассницы.       — Красивая у тебя подвеска.       Люмин, как это делает большинство в подобном случае, поправила украшение, а затем убрала его под рубашку.       — Спасибо.       И всё-таки, думала Мона, Люмин не слишком наблюдательна, когда дело касается окружающих, вероятно, поэтому ей сложно поддержать разговор. Но это нормально.       «Нужно и Люмин о чём-нибудь спросить, а то это и правда немного эгоистично с моей стороны: говорить только о том, что я думаю», — решила Мона.       — А ты выбрала, на кого поступать будешь?       — На учителя.       «Это радует, — подумала Мона, — что она назвала профессию, которую хоть обсудить можно. Вот сказала бы она, что хочет быть экономистом, так что бы я такого смогла ответить?»       — Тебе подходит. Детей любишь?       — Хорошо к ним отношусь.       — Понятно. Хотя на некоторых учителей посмотришь — непонятно, чем они руководствовались, когда профессию выбирали? Вот химичка наша, например, её вообще к детям подпускать опасно…       — У неё два сына.       — Серьёзно? Представляю, как им с ней живётся, она же вылитый домашний тиран… Вот ты как думаешь, кто из наших был бы хорошим родителем?       Очевидная растерянность промелькнула на лице Люмин.       — Не знаю?..       Мона облегчила ей задачу и разложила всё, как ей самой кажется.       «Аяка? Она похожа на какую-нибудь маму сыночек-корзиночек. Много в ней этой… приторности. Я вот что думаю: надо держаться подальше от мужчин с заботливыми матерями. Говорят, кстати, её брат… Там какая-то мутная история, врать не буду, но…»       «…Сайно не просто так ходит с покрытой головой: он из одного малочисленного традиционного народа, ты в курсе? Наверняка у таких должны быть большие семьи. Ты как к этому относишься? Я вот совершенно не против, но пусть только никому не навязывают своё мнение… Но пока, похоже, его больше интересуют настольные игры. А если он на деньги играет? Тебе нравятся настолки? Да? А мне нет. Точнее, я любила их, когда была маленькой, тогда я часто выигрывала… Пока моя старуха не решила, что я достаточно взрослая, чтобы она могла мухлевать».       «Итто? Нет, ну кого-кого, а представить его в роли родителя? Он вечный ребёнок, серьёзно, хоть и такой огромный!»       И далее, далее…       Вдруг по залу раздался раздражённый голос:       — Блять, ты можешь нормально кидать, олень?!       Неподалёку от сетки стоял, скрючившись, Скарамучча — собственно, он и был тем, кто нарушил спортивную идиллию. По всей видимости, ему прилетело мячом по особенно чувствительному месту…       Люмин поёжилась, что не могло укрыться от Моны.       — Ты чего?       Но потом до Моны дошло совершенно очевидное: «Испугалась крика, бедная».       — О-о-ой, и-извини! Блин, как так вышло… — затараторил Беннет, который и был тем, кто попал в Скару. — Можешь кинуть в меня в ответ!       — Вот возьму и кину! — крикнул Скарамучча. Но делать этого он не стал, и игра продолжилась.       — И зачем так орать? — вздохнула Мона. — Только людей пугает. Подумаешь, ударили маленько. Я сомневаюсь, что там на самом деле есть за что надо настолько переживать.       О Скаре у Моны, разумеется, было сформировавшееся мнение. Касательно него… во многом сделать вывод даже проще, чем с другими. Хотя их единственный разговор один на один включал в себя три фразы.       Скарамучча: «Историчка просила сказать тебе, чтобы ты к ней зашла».       Мона: «Зачем?»       Скарамучча: «Я откуда знаю? Это уже не моё дело».       И он ушёл. Говорил с ней, будто делал одолжение! Какая досада, его драгоценное время было потрачено на десятисекундный разговор. Но и до этого Мона считала Скару неприятной личностью — данный случай лишь подкрепил её мнение.       Вот есть такие люди, которые буквально олицетворяют фразу: «Раз у меня плохое настроение, то я испорчу его другим!»       Надо сказать, Скарамучча был частым гостем скамейки на физре. Удивительно, что сегодня он готов к уроку, одет по форме, если таковой можно считать заношенную футболку с названием, видимо, некой андеграундной группы, слушая которую Скара наверняка думает о том, насколько же он крутой нонконформист.       — И каково тебе сидеть с ним? — спросила Мона сочувствующе.       «Бедная, бедная Люмин, — подумала она. — Такая хорошая, но вынуждена сидеть с этим депрессивным… — Моне даже трудно было подобрать подходящее слово. — Она, наверное, и пошевелиться лишний раз боится».       — Да нормально, — пожала плечами Люмин.       «Жаловаться не хочет», — заметив это про себя, Мона сказала:       — Скарамучча, мне кажется, вообще всю жизнь один будет. Есть ощущение, что он всех терпеть не может. Удивительно, что сегодня на фру пришёл — оценки, что ли, понадобились? Как он видит с этой чёлкой? И ходит с таким видом, будто сейчас помрёт. А ещё у него царапины на руках…       — И что? — спокойно спросила Люмин.       «Святая простота. С другой стороны, вроде и радует, что она этого не понимает», — подумала Мона.       — Ну, — она почувствовала себя матерью, говорящей с ребёнком на деликатную тему, — он похож на того, кто занимается… самоповреждением.       — Чего? Это царапины от кота.       Мона задумалась.       Она не рассматривала данный вариант.       Да и легче поверить в то, что Скара хочет нанести себе увечья, чем в то, что он кошатник.       Минуточку…       — А ты откуда знаешь?       — Я слышала, как Скарамучча говорил об этом, — не колеблясь произнесла Люмин.       — Возможно, это всего лишь оправдание.       На некоторое время между ними повисла тишина.       «Видимо, ей хочется надеяться на лучшее даже по отношению к подобному человеку! Не буду рушить её невинный розовый мир…» — решила Мона.       — Ну согласись. Эмо вымерли уже сколько лет назад, а ему сказать забыли. Он совершенно не умеет поддерживать социальный контакт. Я почти уверена, что он и улыбаться-то не умеет, не говоря о том, чтобы любить кого-либо…       — А если у него всё-таки есть девушка?       Мона почти рассмеялась:       — Не-е-е, я тебя умоляю. Такие люди гордятся своим одиночеством.       Люмин ничего не ответила. Видно, задумалась.       Наконец прозвенел звонок, и все двинулись переодеваться.       Скарамучча шёл, поправляя одну из нескольких цепочек, висящих у него на шее.       «Выпендрёж, — заметила Мона. — Неудобно, а носит даже на фру. Хочет покрасоваться».       Он смотрел на них. От этого пронзительного взгляда у Моны пробежал мороз по коже, но она отвела взгляд на секунду лишь для того, чтобы убедиться, что Люмин тоже заметила, как Скара пялится — не одной же ей это показалось?       Нет, воображение не издевается над ней. Всё ясно как день!       Но… на Мону ему смотреть совершенно незачем. Скарамучча, конечно, со странностями, однако вряд ли он обладает способностью слышать на таком далёком расстоянии, поэтому вариант, что ему известно содержание их разговора, отпадает. Дай бог.       Тогда в чём дело?       Практически поравнявшись с ними, Скара опустил взгляд и скрылся в проёме, ведущим в коридор с раздевалками.       Мону озарило. Она спросила у Люмин:       — Ты заметила? Он случайно не поссорился с тобой?       Это было логично. Они ведь соседи по парте. Скарамучча запросто мог спровоцировать конфликт.       «Бедная, бедная Люмин, — вновь подумала Мона. — Она могла и не знать, что перешла ему дорогу!»       — Нет.       — Ты не бойся кому-нибудь говорить. Это же не стукачество. Нужно сообщать об издевательствах.       В зале стало совсем тихо.       — Ну, пора идти. — Люмин встала.       — О? Да, уже ведь звонок прозвенел. Пора.       Они вышли месте, а затем разошлись по разным сторонам. Это был их самый долгий разговор.       А потом школа закончилась.