Часть 1

— Че ты тут делаешь? — Полупьяный отец зашел в комнату как всегда без стука, но в этот раз спокойно, а не со всей дури. Его помутневшие глаза стали очерчивать комнату, а после – съежившегося на кровати сына. Язык слегка заплетался, но речь еще можно было понять, значит, есть шанс отделаться лишь легким оскорблением и словесным унижением.  — Ничего. — Акума подержал свой взгляд на чужом лице лишь пару секунд, после чего отвел.  Отец медленным шагом направился ко столу, разглядывая учебники, пустые банки и мелкий мусор. Казалось, все предметы прямо сейчас сожгутся от его взгляда. — Ты когда последний раз убирался?  — Неделю назад. Пап… — Что-то не видно, тебя научить убираться, что ли, надо? Я не пойму.  — Нет, я сегодня приберусь. — Приберешься… — Он захватил рукой пару книг, стакан с канцелярией и жестяную банку и рывком скинул на пол. Все вещи вмиг разлетелись по полу. Сережа вздрогнул настолько сильно, что, по ощущениям, чуть не долетел до потолка. — Еще как приберешься.  Мужчина и бровью не повел, сделал вид, будто ничего не произошло, лишь окинул кратким взглядом новый беспорядок. Постояв молча около минуты, он напряженным тоном продолжил: — А ты когда подстригаться собираешься? На телку уже похож. — Его лицо скривилось в отвращении.  — Я же говорил, мне так нравится, я не хочу короче.  — Может, пора тебя самому подстричь? А что? Папка сделает как надо.  Сердце бедного Сережи чуть не остановилось, а лицо побледнело. В горле встал ком ужаса, хотелось разрыдаться от паники. Он молился, чтобы отец не притронулся к нему. — Пап, пожалуйста, не надо.  Мужчина громко засмеялся, параллельно кашляя. Ему нравилось издеваться над сыном, ему нравился его страх и паника, ему нравилось слышать мольбу от него.  — Ладно, я еще подумаю над этим. Уберись, а то ходить, блять, невозможно. Отец, пнув напоследок пустую банку, ушел, хлопнув дверью. Акума судорожно выдохнул, зарываясь в волосах и сгибая колени к себе. Слезы потекли сами по себе: организму надо сбросить весь стресс и адреналин. Тело трясло, словно под током, хотелось кричать, но нельзя. Нет такого права здесь. Вообще никаких прав нет.  Сережа поднимает голову и безэмоционально осматривает комнату. Не хочется здесь жить, он готов существовать где угодно, лишь бы не здесь. Понимает, что больше так не может и не хочет. Но в голову прокрадываются мысли о самом крайнем случае: «Не могу больше жить, не хочу больше жить, вообще нигде и никогда.» — вбивается все громче и четче. Сейчас сомнений и страха меньше, желание исчезнуть перевешивает уже семьдесят на тридцать…  Не важно. Сейчас важно собрать вещи и убежать как можно скорее, как можно дальше отсюда, от него. Переступая через предметы, руки судорожно закидывают в рюкзак нужные вещи. Среди беспорядка тяжело что-либо найти, но Акума особо не вглядывается, запихивает все, что вместится. В мыслях крутится идея убить отца. Ударить чем-то тяжелым, а после задушить или залить в трахею весь сраный алкоголь, стоявший на полках и столе. Но разум и страх берут верх, страх в особенности. Страх всегда берет и останавливает Сережу… Переодевшись и накинув рюкзак на одно плечо, Акума, как можно тише, открыл дверь и медленно направился к выходу.  Обуться, открыть дверь и выбежать. Проще простого. Рука хватается за холодную ручку двери, другая уже вот-вот проворачивает замок, как громкий, грубый голос его останавливает: — Иди сюда! Сердце замерло, ноги тоже. Сережа встал как вкопанный и не понимал, что ему делать. Вроде, стоит убежать, а вроде голос, по ощущениям, был так близок. Вдруг, он стоит прямо сейчас сзади него с ножом или еще чем-нибудь? Вдруг, отец прочитал его мысли о расправе и решил направить ее на самого Сережу? Акума опять молится, хоть и не верующий.  — Тебя второй раз, блять, позвать?! Не беси меня, а то въебу. — Голос пьяней прежнего, теперь расправы не избежать. Акума это знал, но ужас управляет им, и ноги плетутся в сторону кухни.  Отец, пьяный в хламину, сидел за столом, рядом разбросаны пустые бутылки из-под алкоголя. Его глаза горели ненавистью и злобой. Сережа чувствовал: лишнее движение или слово – и он набросится на него, да так, что уже ничего не поможет. — Ты хули трясешься весь? Боишься, что ли? Ведешь себя как трусливая тряпка. Ком в горле не давал и пискнуть.  — Я вот что спр… спросить хотел. — Отец порой мямлил так, что едва можно было разобрать слова.; левая рука активно жестикулировала. — Ты бабу то себе наконец нашел?  — Нет. Ты же знаешь, мне не нравятся… — Чего? Ты до сих пор с мужиками водишься?  — Я… Твердый кулак прилетел по столу со всей силы, эхо разлетелось по комнате. Казалось, вот-вот и стол сломается на две части. — Мой сын – пидор, ты хочешь сказать?! Ты до сих пор не вылечился от этой мерзкой хуйни?! — Ответа он, очевидно, не услышал, что выводило его сильнее. — В тебя сейчас что-нибудь прилетит, отвечай, тварь! — Я не болею, мы это уже обсуждали.  Тарелка со стола полетела прямиком в сторону Акумы, к счастью, мимо. Она со звонким звуком разлетелась на осколки, которые рассыпались по полу. У Сережи начало темнеть в глазах от паники. — Ты мне всю жизнь испортил, позорище! Как ты вообще вырос таким отродьем?! Я из тебя выбью эту дурь, я тебе обещаю. — Отец начал вставать из-за стола с гневным оскалом на лице.  Акума тут же бросился бежать, кроша подошвой осколки и сшибая все на своем пути. Ноги были ватными, но надо убегать. Трясущиеся руки предательски не справлялись с замком, крик подливал масла в огонь еще больше.  — Тебе пиздец! — Отец подошел вплотную к сыну, но успел только схватиться за рюкзак. Акума выбежал на лестничную клетку.  Слезы текут рекой, громкие всхлипы эхом разносятся по этажам. В горле словно затягивают тугой узел, дышать становится очень тяжело и больно. Сережа мчится со всей скорости этажей пять, иногда спотыкаясь из-за мутного взгляда, но на третьем вдвое сбавляет темп. Он сожалеет и не понимает, почему не сбежал раньше. Почему терпел до последнего, если знал, что в итоге останется лишь два выбора. Это последняя капля. Акума не может больше так, в этот раз страх им не завладеет. Сейчас сомнений нет, весы перевесили сто на ноль. Он сделает то, о чем раздумывал так долго.  *** — Ты че здесь стоишь?  Парень дернулся в испуге и обернулся к источнику звука. Его глаза были мокрыми, на щеках имелся легкий румянец, губы, искусанные по полной, кровоточили, а на лице читалось замешательство и тревога… В общем и целом, картина печальная. Заметив Кира, он показательно сделал небольшой шаг назад, дабы показать, что его уже не остановить и он не передумает. Пытаться казаться сильным и уверенным, будучи стоя на краю с трясущимися руками, довольно забавно. Хотя, как говорится: «Сильный поступок слабого человека». — Не пытайся меня спасти или отговорить, я все равно спрыгну.  — Мне вообще похуй. — Даже не посмотрел в чужие глаза. Просто направился к краю, шарясь в карманах шорт.  — Все вы так говорите, а потом пытаетесь исправить и вылечить непонятно от чего. Вы все, блять, одинаковые.  — Чувак, я просто пришел покурить, мне поебать на тебя. Хочешь прыгать – прыгай. — В безразличии фыркнул Курсед, усаживаясь на прохладный бетон. Достав лишь пачку сигарет и недовольно цокнув в раздражении, он повернул голову, к несчастному незнакомцу:  — Ты еще не спрыгнул? Сделай доброе дело напоследок, поделись зажигалкой. — На чужом лице появилось непонимание, брови нахмурились. — Если так переживаешь, я могу потом обратно рядом с твоим телом положить.  Сережа до сих пор был в полном замешательстве, но все же медленными шагами приблизился и сел к Курседу, параллельно передавая зажигалку. Кир в ответ заулыбался и, зажав в зубах сигарету, поджег ее. Дым сперва вырывался тонкой струйкой, а затем, закручиваясь спиралью, развеивался в воздухе, перемешиваясь с лучами вечернего солнца.  — Не хочешь покурить напоследок? — Рука с почти что пустой пачкой протянулась к незнакомцу, от чего тот вздрогнул. Сережа, поняв, как это выглядело глупо, поджал губы, но после все же достал себе сигарету. — Как тебя зовут то хоть?  — Зачем тебе это?  — Хочу прочекать тебя потом в новостях, вдруг найду.  — Акума или просто Сережа. — В воздухе появился второй клубок дыма, который смешивался с первым. — А ты?  — Курсед или просто Кир. — С доброй усмешкой то ли спародировал, то ли взял пример.  — Почему ты пришел именно сюда?  — Это мое любимое место, я сюда уже второй год хожу, несколько раз в неделю. Что-то вроде привычки, по-другому не могу. Да и живу тут неподалеку. — Движением пальца пепел стряхнулся и полетел прямиком вниз. — А ты?  — Просто здесь красиво и далеко от квартиры, но я здесь редко бываю. — Не мог произнести слово «дом». Дом – это что-то теплое, что-то родное, куда хочется возвращаться, а Сережа вспоминает о нем только с отвращением и страхом, да настолько, что даже не хочется его так называть, просто «квартира» подойдет.  — Граффити оценил? Мое творение. — Голова повернулась вправо, на вентшахту, на которой баллончиком были нарисованы кривая рожица с улыбкой, кот с таким же лицом и надпись «zxc».  — Так это твое? А я то думал, че за говно. — Сережа язвительно хмыкнул.  — Ты че, ахуел? Ну попробуй лучше, я посмотрю на твое творение. — Последнее слово было произнесено таким тоном, что над ухом раздался тихий смешок.  Сигареты были докурены и бесцеремонно сброшены вниз. Курсед достал две новые, протянув одну Акуме.  — А не вредно ли? — Это ты́ мне об этом говоришь? — Кир, сощурившись, покосился на черноволосого парня. — Все равно умрем. — Акума молча согласился и взял протянутую никотиновую палочку. Оба снова закурили. Запах вновь начал развеиваться в воздухе.  Тишина царила около минуты, лишь вздохи и выдохи ее приглушали. Каждый думал о своем, смотря на вечерний летний город. Желто-оранжевые лучи практически полностью скрылись за горизонтом, лишь несколько неугомонных, так не желающих уходить с земли, обволакивали деревья и дома. Легкий теплый ветер колышет волосы ребят и нежно касается их кожи. Смотря на это все, приходит осознание, почему все-таки не хочется умирать. — Что у тебя случилось?  — Не думаю, что это имеет значение. — Не хочется уйти без камня на душе? Ты и без него полетишь вниз, не волнуйся, грузить себя лишним не имеет смысла.  Для Сережи эта авантюра звучала сомнительно; он никогда и никому не показывал свою слабую сторону, всегда держался до последнего, изображая безразличие и равнодушие. Доверие к людям было потеряно давно, так же, как и вера в сочувствие, эмпатию и искреннюю поддержку. Но чужие слова заставили задуматься, и вот мозг уже формулирует свой мрачный, реальный рассказ. Перед смертью всегда хочется сделать то, чего не делал всю жизнь, не так ли?  — Меня ненавидит мой отец, проклянает, унижает и хуярит чуть ли не каждый день. Постоянно пропивает всю зарплату, я еле выживаю, блять, я нередко ночую в подъезде и в принципе шляюсь по улицам. — Голос подрагивал от злобы или страха, а может обиды, Кир не разбирал, но понимал, что Сереже тяжело. — Сегодня как всегда напился, зашел в комнату и начал доебываться до беспорядка, потом вообще весь стол на пол скинул. Под конец начал и на меня наезжать, как всегда из-за внешности, типа, волосы длинные у меня и весь я не такой.  Бледные тонкие пальцы начали заламывать друг друга, издавая хруст, нога стала по привычке дергаться, Сережа не замечал этого, но Курсед еще как обратил внимание. Было жалко наблюдать за таким поникшим молодым парнишкой. Смотреть, как он весь трясется и шарахается от любого чужого вздоха, как постоянно одергивает одежду, наверняка пряча порезы или тупо синяки.  У обоих разная жизнь, разные жизненные обстоятельства и ситуации, но оба размышляют о несправедливости. Почему кому-то достается все, а кто-то должен страдать и засыпать с болью? Почему кого-то любят, а кого-то отшивают, как самое уродливое и ненужное животное? Почему столько неравенства и от чего оно зависит? Может, и вправду реинкарнация существует, но с другой стороны, неужели люди постоянно наступают на одни и те же грабли, совершая и распространяя зло.  А может этот мир уже настолько прогнил, что все хорошие силы решили отказаться от него, передав тьме и мраку. Это объясняет бесконечные страдания, убийства, мошенничества и прочие грязные вещи. Но ведь тогда остается вопрос о счастливых людях, которые получили все или, хотя бы, многое. Эти размышления кружат и ломают голову миллиарду людей, но никто не нашел ответ. Никогда не найдет. Это напрягает и сводит с ума, заставляет тревожиться и ловить панику от любого упоминания: «А что будет после смерти?» «А как появились Вселенная, наша планета, люди?». Но, возможно, решение всех этих проблем очень простое и одновременно тяжелое: прими, смирись, начни жить. Проще не задумываться об этом, ведь, тебя это не касается. Какая разница, что будет после, если тебя не будет? Ты же не переживаешь: «А что будет с каким-то там необитаемым островом через год? Вдруг его затопит и он пропадет?». Тебя там не будет, тебя это не касается.  — А позорище почему? Учеба или просто так?  У каждого есть секреты, которые унесутся с собой в гроб. И как бы человек ни пытался быть искренним и чистым перед друзьями, родственниками, знакомыми… неважно, все равно у него будет что-то, о чем не услышит никто. Это не плохо, это не грязно и не жестко. Это реальность. Никому не хочется самостоятельно губить о себе мнение, закапывать свою репутацию. Никто не хочет слушать оскорбления, насмешки, упреки и чувствовать на себе косые, наполненные желчью, взгляды. Впереди еще жить и жить, и каждому хочется быть нормальным, а не больным, сумасшедшим или жестоким.  Но Сережа же твердо для себя решил, что это его последний день. Сейчас это «жить и жить» никак его не касается, верно? Тогда… почему бы и нет? — Он запрещает мне любить того, кого хочу я, считает, что я больной и конченый. — Чужой голос совсем поник, ощущение, что он вот-вот разревется. Сережа сжал кулаки, собираясь с мыслями. — Я гей и поэтому я позорище.  — Вот как, — Курсед задумчиво затянулся в последний раз перед тем, как потужить бычок об асфальт и скинуть вниз. — а ты сейчас в отношениях?  Акума нервно усмехнулся, вытирая слезу, стекающую по левой щеке. — Расстался год назад. Я любил его, сука, всем сердцем, а он оказывается нет. Тоже постоянно унижал и указывал, что надо делать. Хотел исправить меня, хотел, чтобы я был паинькой.  Он пытался остановить бесконечно текущие слезы, но не получалось, и он впервые позволил себе выплакаться по полной. Кир слегка повернул голову влево, чтобы взглянуть в зеленые глаза, но делал это мягко, не настойчиво; Сережа не испытывал дискомфорта. Сочувственно приподняв уголки губ, Курсед пододвинулся ближе к Акуме и дружески приобнял его за плечо. Затем рука поднялась выше, коснулась макушки и, подбадривающе потрепав черные волосы, легким движением положила чужую голову себе на плечо, предлагая утешение и поддержку.  — Этот мудак бросил меня в компании своих друзей, просто посмеялся надо мной, не забыв упомянуть про отца. А самое тупое, что я все это терпел и не мог разлюбить еще четыре месяца, блять. Почему я такой невезучий, почему у меня столько хуйни в моей жизни? И почему я такая ебаная трусливая терпила?  — Ты сильный и не такой трусливый, как думаешь.  — Чего? Ты вообще меня слушал? Я стерпел и зассал везде, где только можно. — Слушал и сделал выводы. Ты не прогнулся под влиянием того ублюдка и не стал его щенком, остался собой, разлюбил и перешагнул этот этап. Живя всю свою жизнь с отцом, не забил на себя и свои чувства, не схавал все запреты, а продолжил выбирать свою любовь самому. Да и в конце концов, ты пришел на крышу, дабы покончить с собой. Думаешь, трусливый человек сделал бы все это? Думаешь, это и есть трусливость?   Акума застыл статуей, без возможности проронить и слова. Курсед надеявшись, что тот его услышал и поверил, тактично замолчал, дав времени переварить это все. Кир почему-то был уверен в том, что Сережа размышляет так же, как и он. Понимает, как проще и лучше, как не сойти с ума от раздумий, просто травмированный паренек отталкивает эти мысли, выбирая тревогу и саморефлексию, выбирая ненависть и боль, а не легкость и надежду.  — Разве это тебе не нравится? — Кир пробежался взглядом по городу, месту, где они сидят и сигаретам. — Разве этот вид и эти пиздатые сигареты не вызывают улыбку и расслабление?  — Ну, — Сережа и не знал, что ответить. — Блять… — Только не говори, мол, тебя здесь вообще ничего не держит и в твоей жизни нет абсолютно ничего, что приносит радость. Я тебе тупо не поверю. — Почему ты так уверен во всех своих словах? Откуда все знаешь? Загробный мир реально существует, и мне отправили ангела-хранителя в виде тебя?  Курсед рассмеялся от этих слов. — Я польщен, но я такой же, как и ты.  — Неудачник? — Красивый. Не, внешность у тебя и вправду пиздатая, я бы прям щас тебя засосал.  — Чего, блять?  Курсед вновь залился ярким смехом, рассматривая недоумевающего и растерявшегося Акуму. — Да я угораю. Наверное. Так вот, все мы через это проходим. Думаешь, меня не посещало желание смерти? Но я выбрал для себя иной путь и не жалею об этом. — Кир умиротворено вздохнул, словно вспоминая хорошие былые времена. С таким тоном обычно вспоминают о беззаботном и веселом детстве. — Бро, сдохнуть ты еще успеешь, как и все остальные. Куда ты спешишь? Если еще есть возможности и варианты что-то наладить, почему бы ими не воспользоваться? Вдруг, в следующей жизни все будет хуже и гораздо сложней, тем более без опыта в этой? Так зачем самостоятельно приближаться к этому моменту?  — Почему ты со мной разговариваешь, тратишь свои сигареты и пытаешься помочь? — Да так, просто карму чищу.  — Кажется, я понял, что мне кое-что нравится. — Курсед вопросительно посмотрел в зеленые глаза. — Твой юмор и сарказм – это что-то с чем-то. И ты не лезешь с типичной поддержкой и утешением, как остальные, ты не делаешь вид, что тебе не похуй.  — Я польщен дважды, ну, вообще, я и вправду крут. Но если захочешь, то так уж и быть, дам тебе пару уроков по юмору.  — Хорошо, что не по рисованию. — Сережа посмеялся и отвел взгляд в сторону. — Блять, да иди на хуй, шутник. Я пьяный лучше, чем ты трезвый рисую.  — Ты даже не знаешь, как я рисую.  — Погнали купим краску и посмотрим. — Кир встал с пола, параллельно отряхиваясь.  — Ты серьезно?  — Конечно серьезно. Или ты зассал? Так и скажи. — Язвительная улыбка расплылась на лице. — Ты признаешь, что в этой битве ты жестко пососешь мне? — Он протянул руку Сереже, чтобы тот окончательно принял выбор.  — Чувак, это ты мне отсосешь. — Акума протянул свою в ответ и, подтянувшись на ней, встал рядом. — Пошли.  Глупо споря и шутя, они неспеша шли по ночной улице. Их разговоры касались и всего на свете, и одновременно ничего – легкие, непринужденные, словно ветер в теплом летнем вечере. Впервые Курсед увидел искреннюю чужую улыбку, наполненную счастьем, что не могло не вызывать в нем умиление и радость. Он трепетно открывал Сереже двери в иной мир, дарил ему новые чувства – те, которые черноволосому парню так остро не хватало. Акума жаждал давно забытого тепла, и Кир возложил эту ответственность на себя, зная, что выполнит свой долг.  И Акума, скорее всего, никогда не узнает, что Кир давным-давно заметил его на крыше. Как он порой наблюдал за ним и подслушивал его монологи, дабы придти в нужный момент и помочь. Сережа будет думать, что это просто судьба или случайность, но Кир всегда будет знать, что все было ненапрасно и у него получилось осуществить свою маленькую, но такую большую и важную хитрость.  И оба будут благодарны глупой привычке, которая в итоге сделала их счастливыми.