Часть 1

Он закрывает глаза, когда в тишине глубокой ночи слух улавливает, как отворяется дверь. Мейкар сидит в своем любимом кресле у остывшего камина и слушает, как с треском догорает деревянный фитиль у последней свечи. Сейчас и она погаснет, и тогда всё вокруг поглотит тьма. И Мейкара, и его покои, и ту, что пришла, чтобы наконец поквитаться с ним. Ему плевать. В душе у него все равно нет больше света — только темное, голодное, жаждущее его собственной крови и глухой вины великое ничто. — Ты пришла, чтобы убить меня? Вопрос кажется глупым сразу, как только слетает с губ — ну какая из нее убийца? Мейкар поворачивает голову влево, но глаз не открывает. Он ощущает, как изменилось движение воздуха, и словно наяву видит ее — босую, простоволосую, в длинной ночной рубашке, печальную и прекрасную. Он совсем не слышит, как она подходит, верно, плывет по воздуху, точно ангел без плоти, но миг за секунду до того, как она коснётся его, Мейкар узнает сразу же. У нее холодные пальцы. Как всегда холодные. — Ты не приходил, — говорит она с легким упреком, и он безотчетно льнет к руке той, кого клялся больше никогда не касаться. Не после всего. — Ни разу за месяц не пришел, а завтра уже уезжаешь. Мейкар открывает глаза и смотрит. Валарр точно такая, какой он её запомнил. Такая, какой была в их последнюю ночь — ночь перед Судом — которую они, как и все прочие, нагло украли у тех, кого любили совсем не так, как им двоим довелось полюбить друг друга. Валарр, которую он наблюдал весь последний месяц, собранную и гордую в своей скорби, принимающую соболезнования, носящую траур по отцу, который погиб от его руки, сейчас не напоминает ничего. Кажется, даже ее ночное одеяние то же самое, что было в замке лорда Эшфорда. И так легко поддаться этой прохладной руке, так легко представить, что не было этого месяца, и Суда не было, и смерти, разделившей их жизни, — тоже. Валарр ведет пальцами ниже, проводит по шее, скользит в вырез расшнурованной рубашки, и Мейкару кажется, что не так уж он и ошибся — она вполне способна его убить. Убить своими нежными мягкими белыми руками. И Мейкар умирает. Умирает, когда обхватывает ладонями ее бедра, помогая устроиться на себе верхом, умирает, когда отводит назад пышные волосы и приникает губами к шее, умирает, когда Валарр рукой находит его возбужденный член и направляет в себя. Валарр решительная. А ещё Валарр сухая. Сухая, настолько, что ему больно. Ей, судя по вздоху и искривившемуся в муках лицу, — тоже. Он обхватывает ее выше, почти под мышками, хочет снять с себя, но Валарр упирается. Бьет его по рукам, приникает грудью к груди, утыкается носом в шею и обнимает. — Не смей! Я хочу, — говорит она со злой дрожью в голосе, и сама начинает дрожать в его руках. — Я хочу! Он сдается, когда она, не меняя положения, начинает резко подкидывать и тут же опускать бедра. Мейкар гладит ее ягодицы, ласкает живот и спину, целует вздрагивающие плечи. Когда он тянет вверх ее ночные одежды, Валарр замирает, но вскоре, поняв, что никто не собирается ее отталкивать, поднимает руки, позволяя ему раздеть себя. Мейкар любуется ей, прекрасной, почти незримой на фоне тонкой полоски зарождающейся зари и начинающего светлеть неба. Боги, как же он невыносимо скучал. Мейкар выдыхает судорожно, наклоняется и обхватывает губами сосок. Валарр охает, изгибается в пояснице и запрокидывает голову, подставляясь под ласку. Она замирает в этой позе, сжимая его бедрами так сильно, что у обоих должны вот-вот захрустеть кости, и он гладит ее бедра правой рукой, левой поддерживая под спину, вжимая в себя в потаенном, ни разу за два года их связи не высказанном вслух желании соединиться с ней навсегда. В этой нехитрой ласке — только желание успокоить, желание дать понять, что ей не нужно проходить через все это в одиночестве. Старый дурак! Нет бы сказать словами! И не сегодня. — Прости меня. — Он не может сдержаться, стоит только открыть рот. — Прости, милая моя. За то, что говорю это сейчас, за то, что… Она зажимает ему рот ладонью. Глядит просто, без обиняков. Ни в чем она его не обвиняет. Ни в чем. И от этого так дурно, так невыносимо, что хоть в петлю. — Что же мы делаем, — шепчет он, когда она наконец отнимает ото рта руку. — Что же мы с тобой делаем. Валарр не моргает, смотрит, как будто видит впервые, и, возможно, сегодня оно так и есть. А насмотревшись, говорит страшное так просто, так буднично, словно жизни и дальше течь, будто ничего не было, будто для них не закончилось все в тот миг, когда он собственными руками убил ее отца, своего брата. — Живем, — говорит Валарр. — Как умеем. Она впивается в его губы поцелуем, самым сладким, самым желанным, укладывает ладони ему на макушку, словно это ей — его защищать. И он не может больше ни думать, ни бороться, ни даже помнить себя. Мейкар подхватывает Валарр под бедра и подкидывает свои. Вверх. Вверх. Вверх. Больше не больно, но он ведет большим пальцем по ее нижней губе, а когда она открывает рот, проталкивает его внутрь. Валарр лижет. А потом сосет. Спустя несколько секунд его влажный палец находит ее клитор. Он ласкает ее умело, как делал десятки раз до этого. Ей хорошо. Он видит это по сведенным вместе бровям, по резким, рваным движениям бедер, по тихим стонам, а ещё по тому, как впиваются ее острые ногти в его плечи. Так, моя девочка. Так. Забудь. Забудь обо всем хотя бы на мгновение. Удовольствие приходит неожиданно. Мейкар мысленно так далеко, что едва успевает осознать, что вот-вот кончит. Он пытается схватиться за член, просовывая руку между их телами, пытается выйти, но Валарр не дает. Снова держит. Снова смотрит своими невозможными глазами — ясное летнее небо и пашни под ним. Его выкручивает судорогой, подбрасывает вверх. Валарр устремляется навстречу — вниз. Холодными руками обхватывает лицо и держит, держит, держит. Кажется, она не кончила. Кажется, ей все равно. После, когда лежат в его постели, и он гладит ее ногу, лежащую поверх его, какие только мысли не рождаются в голове. То, верно, от недостатка сна. Невозможно ведь всерьез думать о том, что теперь между ними возможно то, что ещё вчера представлялось зыбкой дымкой в знойный летний день, миражом в жаркой Дорнийской пустыне. А надо не только думать, надо действовать. Завтра ему уезжать в Летний Замок, как оставить ее здесь совсем одну? — Валарр, — начинает Мейкар и тут же мысленно клянет себя последними словами — ведь не придумал же, что сказать. А ошибиться — нельзя. Ошибиться сейчас — смерти подобно. И он подбирается весь. Собирается. Пусть прозвучит глупо, пусть жалко — плевать. — Я хочу видеть тебя своей женой. Перед ликом Семерых, перед старыми и новыми богами… Валарр, поедем завтра со мной. Дейла и Рей будут в восторге. Нет, не то. Прости… — Он все же ошибается, как минимум, в аргументации, но Валарр улыбается так, что ему кажется, что на темном еще предутреннем небе разом взошли тысячи солнц. — Поедем со мной. Пожалуйста. Она молчит только мгновение. Быстро клюёт его в губы. Проходится пальцами по волосам. — Подождем до лета, — просит Валарр, и в душу его, истерзанную виной, горем утраты и постоянными, иссушающими всё его существо размышлениями о том, как все могло бы быть, впервые за бесконечные тридцать дней входят покой и надежда. И Валарр говорит: — Поезжай в Летний Замок спокойно, Мейкар. И Валарр говорит: — Я обещаю приехать, Мейкар. И Валарр говорит: — Пусть только закончится весна.