Реальность

      У Лирен Аверрис начало болеть сердце.       Сначала это были легкие приступы, которые та даже не замечала. Ну сбоило что-то там, ныло и царапало стенки — черт с ним, бывало и больнее. Например, когда собственных родителей похоронила в сырой земле или пса Арчи выбросила на улицу, потому что Крюк из Отстойника пообещал содрать с него шкуру. Тогда сердце не ныло, а стенало. И Лирен била тревогу.       А сейчас что? Поболит и перестанет.       Потом приступы участились. День не задался или Карн снова замечание сделал — мышца под ребрами начинала взвывать, напоминать Лирен, что она не робот, как бы не хотела им стать. Аверрис человек, с сердцем огромным, почти что лошадиным, которое помнит и лелеет каждого пирата, затонувшего вместе с ее горе-братом. Конечно, то, что до других ей дела нет — только видимость, жалкая самозащита. Есть ей дело, еще какое. Но если горевать по каждому встречному, то и нервных клеток не насобираешь. И Лирен выбрала свой путь отступления — делать все, чтобы не слышать и не видеть этот мрак.       Но сердце не прекращало страдать. И вместе с ним начала страдать и Аверрис.       Долго понять не могла, даже забив тревогу. Вроде все в порядке, корабль не затонул, никто из окружения не умер. Она по крупицам собирала причинно-следственную связь, воссоздавала образы давно забытые и чувства из того самого чернозема вытаскивала, под которым давно уже сгинул ее братец. Ничего. Горемыки в окружении, казалось, наоборот ее на седьмое небо подкидывали, оставалось только руками-крыльями махать как пташке. И даже влюбиться себе позволи...       Стоп.       Осознание стрелой металлической в горло попало, запретило вдох сделать, выбило из легких весь кислород и залило глаза кровью вязкой. Лирен так долго искала причину в себе, копалась и вскрывала раны давно забытые.       А вся проблема была, оказывается, даже не в ней.       Она сложила пазл воедино и на картинку посмотрела. На ней — Ашриэль Карн, начальник и любовь всей ее жизни. Точнее, первая и единственная, окрыляющим чувством заполонившая разум. И стоило взглянуть в его холодные, полные раздражения глаза, пройтись по шраму, отпечатанному на лице, скользнуть к шее и...увидеть кольцо. Выглядывающее из-под рубашки, словно издеваясь. Такое еще чистое, блестящее и дорогое.       Действительно дорогое.       И Лирен поняла причину боли неопознанной. И даже сопоставила это со своими ранами вскрытыми и загноившимися. Ашриэль Карн — вот аномалия в ее жизни, разлом, поделивший ее существование на две части. И даже сейчас, стоя рядом с ним и сглатывая слюну вязкую, Аверрис сдерживает себя от того, чтобы не оставить на его лице второй шрам.       Как сходится, две любимые — два шрама.       — У тебя только гордость за пазухой осталась?       Он выплевывает эти слова ей прямо в лицо, как будто только что проглотил улитку. Настолько раздраженно и злобно, что у Аверрис скручивает живот. Ей хотелось спрятаться. Впервые показать свою истинную гордость перед ним и проткнуть этот чертов глаз клинком, который она игриво запихивала под пояс. Прокрутить его еще раза три, чтобы Карн точно осознал, насколько ей сейчас больно. И спрятаться в старом пыльном шкафу, всхлипывая и закрывая глазки.       Но она сглатывает в очередной раз. С ним по-другому и не бывает.       — Нет.       И голос ее, до этого уверенный и веселый, переходит в тихий запуганный шепот, не способный произнести больше трех слов подряд прежде, чем задрожит от слез. Он ей говорит что-то про гордость, а сам будто не знает, что она ее втаптывала каждый раз, когда с ним встречалась. Оставляла ее где-то у входа, чтобы Сайлен посторожил, пока сама лишь кивала и поддакивала, стараясь заслужить расположения своего начальника.       Она старалась ради Карна, выжимала из себя остатки любезности, готовила ему самую мягкую улыбку, на которую была способна — все то, что у Ашриэля не вызывало бы раздражения.       А он даже глаза закрыть на пылинку, упавшую с ее ресниц, не может. И Аверрис иногда казалось, что его вымораживает само ее существование.       Он признался первый. Сакральной ночью, перейдя на шепот, сказал ей сладкую фразу, от которой моментально подкосились ноги. Она не любила его. Заглушала симпатию легкую, навеянную голодом по страстным ночам, и лишь с хохотом отмахивалась. Но Ашриэль, не любивший проигрывать, делал все то, что заставило бы ее влюбиться.       Ашриэль был прекрасен в ублажении дам. Дарил ей безделушки ненужные, но приятные глазу. Говорил сладкие речи, в которые Лирен неохотно верила, ведь женщина влюбляется ушами, а не головой. Он клялся, что она единственная, кто вызывает у него аритмию. Голос ее, хоть и хриплый, кажется ему таким близким и мягким, что он не может уснуть без воспоминаний об этой саркастичной нахалке. Она была той, кого он ждал всю свою жизнь.       И Лирен, отталкивающая от себя даже собак бездомных, впервые притянула кого-то, а не кинула в пучину своей боли, отрешившись.       Она любила. Так пылко, страстно и живо, что у нее самой голова кругом шла. Подмечала каждую мелочь, собирала все его вкусы воедино, старалась угодить во всем. Лирен — та, кто ноги на стол закидывала, жирные пятна о блузку вытирала, впервые собственноручно подмела пол и приобрела кухонное полотенце. И, воодушевленная, она делала все, что пожелает Ашриэль Карн.       — Я люблю тебя, — из мыслей выбивает его голос. Такой же холодный, словно проговорил заученную фразу. — Слышишь?       И Аверрис ловит себя на мысли, что больше ему не верит.       — А? — задумчиво проговаривает она. — Я тебя тоже люблю.       Любит. До безумия сильно. Настолько, что собственные планы на будущее рвет, отрекается от контрабанды и корабля собственного, ведь у Карна цель — высокой шишкой в совете стать, решить все проблемы с разломом и аномалиями. И такая хабалка как Аверрис явно подпортит ему безупречный вид. Она даже готова паспорт получить, хоть и фальшивый, манеры заучить, чтобы не позорить любимого на вечерах светских. Она будет рада измениться. Ведь Карн, как она считала, полностью заслуживал это.       И Лирен вспыхнула. Она была вечным двигателем: собственноручно бензин на свечу своей страсти подливала, не позволяла ей догореть. Делала все, чтобы любить так же сильно, видеть будущее только с ним, даже если придется наступить себе же на горло.       Какая разница на планы, если и без них рядом будет любимый?       — Ты не пришел на пристань, — перебив тишину, наконец высказывает свое негодование Аверрис.       Карн в очередной раз недовольно вздыхает, словно только что запачкал свое любимое пальто, а не выслушал любимого человека.       — Видеться на пристани — удел нищих и пьянчуг, — рассержено чеканит он. — Ты знаешь, я не люблю такое.       Лирен кулаки от обиды сжимает, глаза в пол опускает — старается найти ту самую соринку, которая так сильно раздражает Карна сейчас.       — А я люблю, — парирует она. — Я же была на скучных вечерах ради тебя. Хоть раз, на пристань...       Он перебивает быстро, не дает даже договорить.       — Хватит, — скрещивает руки на груди и кривится. — ты начинаешь меня раздражать.       Вот оно как. Можно глаза в пол и не опускать.       Соринкой оказалась она сама.       У Лирен идеальная картина трещать по швам еще полгода назад начала, когда он перестал дарить безделушки, хотя знал, что это для Аверрис было самым важным. Не было времени выйти на рынок, — оправдывал себя он и разводил руками, желал тему замять быстро. Лирен его прощала, любила все так же сильно и даже в самый загруженный день искала минутку, чтобы с ним увидеться или протереть пыль — все для того, чтобы ему было приятно.       А потом увидела, как в свой выходной Ашриэль разгуливал с Сайленом и болтал о чем-то своем. А времени на нее не нашлось до сих пор.       Проблема была не в занятости, а в желании.       И с нежностью на нее смотреть перестал. Язвительные комментарии добавлял все чаще, подмечал, что Аверрис бесконечно что-то не так делает, нет в ней правильного ничего — она вся из сплошных недостатков соткана. Лирен проглатывала, думала, шутки все это — ей самой нравится из себя глупенькую строить рядом с ним.       А кто пример правильности? Кто же эталон поведения? Портрет, на который Ашриэль смотрит чаще, чем на пиратку перед ним? Та, чье кольцо он носит уже который год и верит, что его обладатель вернется? Кассандра исчезла два года назад. А брошь, которую Лирен подарила ему под конец зимы, уже лежала в урне. А сейчас только апрель.       Износилась, говорит. И механизм проржавел.       И Лирен снова стала замечать, уже взглядом ясным, исхитив из него надежду на светлое будущее. Стоит ему заприметить каштановые кудри в толпе, снова услышать аромат цветочный, как он срывается с места — ищет образ ее, невинный и непокоренный, жаждет снова прикоснуться, увидеть и обнять.       И нежности в нем больше, чем Лирен когда-либо видела.       А любит ли он ее? Была ли Лирен хоть когда-то отдельной единицей, а не заменой? Считал ли он ее возлюбленной, а не пробкой резиновой, затыкающей кровоточащую дыру?       Он ей до сих пор подарки не день рождение дарит. Складирует их в комнате пустой, которую раз в неделю убирает.       День рождение Лирен было три месяца назад. Все, что сделал Ашриэль — выбил из себя сухое поздравление и исчез. А времени на поиск подарка так и нет.       — Врач сказал, что мне нужен покой с близкими людьми рядом, — перебив напряженную тишину, снова начал Ашриэль.       Да, недавно Карн подхватил недуг: у него, как и у Лирен, начало страдать сердце.       — И что ты запланировал? — беззастенчиво спрашивает Аверрис.       Карн усмехается.       — Съезжу на Ката-холм с Сайленом, — отрезает он и отворачивается. — Кассандра как-то говорила, что там красивый пейзаж.       У Лирен в горле застревает один-единственный вопрос:       — А я?       Ашриэль вопросительно вскидывает брови.       — Тоже съезди как-нибудь, если захочешь.       Надежда, державшая Аверрис на плаву, наконец дала трещину.       И утонула.