Часть 1 | Гроссмейстер

Лондон в два часа ночи встречал редкими кляксами дождя на асфальте и неоном, расплывающимся в лужах. Ландо Норрис чувствовал себя неуместно в этом баре с низкими потолками и приглушенным светом, куда его затащил Карлос по случаю «просто пятницы». Но Карлос уже полчаса флиртовал с высокой брюнеткой у барной стойки, а Ландо, допивая второй виски, скучающе скользил взглядом по залу. Ему было двадцать четыре. Он был гонщиком Формулы-1, у него была скорость, слава и девушки, которые обычно были не старше него, улыбчивые инфлюенсерши в мини-платьях. А потом он увидел её. Она сидела в углу на кожаном диване, одна. Это было первое, что бросилось в глаза — абсолютная, величественная самоизоляция. Вторая деталь: она была старше. Ландо никогда раньше не задумывался о возрасте как о категории влечения, но сейчас его мозг, привыкший анализировать траектории и векторы, выдал только одно: «Чёрт возьми». Ей было около тридцати пяти. Это читалось в уверенности, с которой она держала бокал, в легком изгибе губ, не нуждающихся в улыбке для привлечения внимания. Она была красавицей в той классической, опасной манере, от которой невозможно отвести взгляд. Светлые, почти платиновые волосы волнами падали на плечи открытого черного платья, но Ландо смотрел только в глаза. Даже отсюда, сквозь полумрак, он видел их цвет — холодный, чистый, как полированная сталь. Глаза цвета намокшего асфальта перед стартовой решеткой. Она почувствовала его взгляд раньше, чем он успел придумать, куда деть руки. Её глаза медленно скользнули по его лицу, задержавшись на секунду дольше необходимого. В этом взгляде не было кокетства. Был расчет, оценка и… искра. Дикая, неподконтрольная, которую она, казалось, тут же погасила, сделав глоток. Ландо двинулся к ней, не помня, как оказался на ногах. Мысль «Мне нравятся женщины постарше?» пролетела и разбилась о твердое убеждение: «Мне нравится она». — Этот диван выглядит слишком большим для одного, — сказал он, кивая на место напротив. Его голос звучал хриплее, чем обычно. Она подняла на него взгляд. Стальные глаза блеснули в отражении барных огней. — А ты выглядишь слишком умным, чтобы использовать такие клише, Ландо. То, что она знала его имя, почему-то не удивило. Но и не придало уверенности. Вместо этого это лишь разожгло интерес. — Может, я просто ищу повод остаться, — он улыбнулся своей привычной мальчишеской улыбкой, но она не сработала. Она осталась серьезной, лишь уголок её губ дрогнул. — Садись, — разрешила она, и в этом тоне было что-то такое, от чего у Ландо пересохло во рту. Не просьба. Спокойная уверенность человека, привыкшего принимать решения. Она не задавала вопросов о гонках. Вообще. Они говорили о музыке, о джазе, который, по её словам, «идеально подходит для дождя», о виски, о каких-то пустяках. Но напряжение между ними росло с каждой минутой, физическое, почти осязаемое. Ландо замечал, как она двигает пальцами по ножке бокала, как запрокидывает голову, обнажая шею. Когда он накрыл её ладонь своей, её кожа оказалась прохладной. — Поехали ко мне, — сказал он, наклоняясь так близко, что почувствовал запах ее духов — горький, древесный, как дым от резины на прогревочном круге. Она посмотрела на него, и в стальных глазах наконец-то появился огонь. — Хорошо. Его лондонская квартира встретила их тишиной и панорамными окнами. Дождь усилился, барабаня по стеклу. Ландо не успел включить свет — она вошла первой, развернулась, и он вжал её в стену прихожей. Поцелуй был жестким, требовательным. Он вжался в неё всем телом, чувствуя, как платье скользит под его пальцами. Он ожидал, что она будет подчиняться — он был гонщиком Формулы-1, быстрым и напористым. Но когда он рванул ткань у её бедра, она не застонала покорно, а с силой сжала его волосы у затылка, запрокидывая его голову назад. — Такой нетерпеливый? — её голос был низким, с хрипотцой. — Сними футболку. Медленно. Ландо опешил на секунду. Это была его игра. Но азарт вспыхнул с новой силой. Он подчинился, стягивая ткань через голову. Её пальцы тут же прошлись по его ключицам, груди, оставляя дорожки холода. — Красивый, — бросила она, как бы между прочим, и толкнула его в сторону спальни. Он опрокинул её на кровать, нависая сверху. Грязные фразы срывались с его губ прежде, чем он успевал их обдумать: «Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю», «Будешь кричать, я хочу это слышать». Он жестко брал её, сжимая бедра до синяков, наслаждаясь властью, но каждый раз, когда он пытался задавать темп, она отвечала ему движением бедер, сбивающим его ритм. В какой-то момент, когда он, тяжело дыша, наклонился поцеловать её шею, она сделала молниеносное движение. Ландо даже не понял, как это произошло — мир перевернулся, и он оказался на спине, придавленный её сильным, гибким телом. Она сидела на нём сверху, и её стальные глаза смотрели сверху вниз с холодной, пьянящей властью. — Теперь моя очередь, — сказала она спокойно, проводя ногтями по его груди, оставляя красные полосы. — Ты думал, что я просто игрушка, Норрис? Он открыл рот, чтобы возразить, но она начала двигаться, и слова застряли в горле. То, как она это делала, было… разрушительно. Она брала то, что хотела, контролируя каждый его вдох, каждую попытку приподняться, чтобы вернуть контроль. — Лежать, — приказала она, и он повиновался, зарываясь пальцами в простыни. Ландо был впечатлен. Нет, он был потрясен. Никогда прежде женщина не вела его так, будто знала о его теле больше, чем он сам. Она шептала ему на ухо вещи, от которых кровь приливала к вискам: «Как же ты хочешь меня, да? Я чувствую», «Покажи, на что способен настоящий пилот, хотя бы сейчас». Ирония в её голосе заставляла его рычать от смеси унижения и неистового возбуждения. Когда финишная черта настигла их обоих — одновременно, в каком-то диком, синхронном всплеске, — Ландо лежал, чувствуя, как бешено колотится сердце, а она медленно слезла с него и легла рядом, положив голову ему на плечо. — Твою мать, — выдохнул он спустя минуту, пытаясь отдышаться. — Язык, — усмехнулась она, но без осуждения. Он хотел спросить её имя, но вдруг понял, что уже знает. Она бросила его вскользь, когда он спросил, как её называть, между поцелуями. — Мира, — прошептал он, пробуя на вкус. Она не ответила. Через несколько минут её дыхание выровнялось, но Ландо чувствовал, что она не спит. Усталость навалилась на него бетонной плитой. Он провалился в сон, всё ещё чувствуя её пальцы у себя на плече. Утро началось с пустоты. Солнце светило в окна, дождь кончился. Ландо протянул руку и нащупал только смятую простыню. Холодную. Она ушла, будто её и не было. Ни записки, ни сообщения, ни номера телефона. Только едва уловимый запах ее духов на подушке и странный металлический привкус во рту от ночных приключений. — Серьезно? — хмыкнул он в пустоту, чувствуя укол разочарования. Он привык быть тем, кто уходит первым. Черт с ним. Гран-при в Сильверстоуне через три дня. Не время для поисков загадочной незнакомки. Пятница. Первая свободная практика. Ландо сидел в боксе, прокручивая данные телеметрии на ноутбуке. Инженер что-то говорил о балансе задней оси, но Ландо не слушал. Он тупо пялился на графики торможений и точек апекса, когда его палец случайно прокрутил экран в сторону. На графике скорости, среди стандартных цветных линий, выделялась одна. Аномалия. Он не помнил, чтобы сам это ставил. Он нахмурился и приблизил. Там, где обычно стояли маркеры точек торможения, кто-то вручную проставил координаты. Идеальная траектория прохождения связки скоростных поворотов — 7, 8 и 9 — была отмечена с пугающей точностью. Точки входа в поворот были смещены на три метра позже, чем они использовали, а выход — на полметра ближе к гравию. Это было безумно. Рискованно. Но время на круге, если верить этой схеме, падало на три десятых. Ландо уставился на экран, чувствуя, как по спине бежит холодок. Он не делал этих пометок. Он вообще никогда не использовал ручные маркеры. Но эта телеметрия была с его ноутбука, и доступ к ней был только у него… и у неё, если она оставалась в квартире после того, как он отключился. Он провел пальцем по экрану, нажимая на маркер. Выскочило короткое примечание, написанное ровным, техничным языком: «Позднее торможение, нулевой контроль. Доверься сцеплению. P.S. Твоя линия в Копсе — позор, Норрис». Ландо выдохнул. Сердце заколотилось где-то в горле. Мира. Ни слова о гонках? Она не сказала ни слова о гонках. А потом оставила ему телеметрию, достойную инженера-аналитика с двадцатилетним стажем. Он стиснул зубы. Она переиграла его. Исчезла, как призрак, но оставила подсказку, которую он, по своей глупости, забыл убрать. Или не захотел убирать. Воскресенье. Гран-при Великобритании. Ландо рискнул. Он использовал её точку торможения в седьмом. Машина завиляла, закрутилась, но шины вцепились в асфальт, как кошка в дерево. Апекс восьмого он прошел на той скорости, на которой, по его мнению, это было невозможно. В девятом он вылетел на прямую, выиграв секунду. Он выиграл ту гонку. С отрывом в четыре секунды от второго места. Подиум, шампанское, крики толпы. Но в глазах Ландо стоял не блеск победы, а стальной цвет её глаз. В паддоке после гонки он, все еще мокрый после дождя из шампанского, поймал взгляд Кристиана Хорнера. Босс Red Bull смотрел на него странно — пристально, словно видел насквозь. — Хорошая гонка, Ландо, — сказал Кристиан, пожимая ему руку. — Неожиданная линия в седьмом. Кто-то подсказал? Ландо усмехнулся, пытаясь выглядеть беззаботно. — Просто интуиция. Кристиан кивнул, но взгляд его задержался на лице Ландо на секунду дольше. В этом взгляде читалось что-то, похожее на снисходительную усмешку старшего, знающего тайну, которую младший даже не пытается разгадать. — Интуиция — это важно, — сказал Хорнер. — Но иногда стоит доверять опыту. Он развернулся и ушел в сторону моторхоумов, оставив Ландо в недоумении. Ландо отошел в сторону, облокотившись на барьеры. Он смотрел на мониторы, где прокручивали его лучшие круги, и не мог избавиться от ощущения, что пропустил нечто важное. — Ты слышал о Гроссмейстере? — раздался голос у него за спиной. Ландо обернулся. Один из старых механиков, которого он знал еще по младшим формулам, протирал ветровое стекло. — Что? — Гроссмейстер. Гонщик. Легенда закрытых серий. — Механик говорил тихо, будто боялся, что их подслушивают. — Четыре титула подряд. Потом исчез на три года. Вернулся — выиграл еще пять. А потом авария, и… снова исчез. Говорят, теперь работает с кем-то из топ-команд. Закрытые тесты. Ни камер, ни прессы. Но все, кто её видел за рулем, говорят, что это не человек, а машина для победы. — Её? — переспросил Ландо, чувствуя, как горло сдавливает спазм. Механик усмехнулся, поправляя кепку. — А ты не знал? Гроссмейстер — женщина. Славянка. Красивая, говорят, до невозможности. Только сейчас она вне сетки. Никто не знает, где она. Но те, кому она оставляет свои заметки, выигрывают гонки. Ландо перестал дышать. Перед глазами встала она — холодный взгляд, властные пальцы на его груди, безупречная линия апекса, начерченная на его телеметрии. Её имя. Её возраст. Её глаза. Мира. Гроссмейстер. Он вспомнил, как она вошла в его квартиру — уверенно, бесшумно, как хищник, оказавшийся на чужой территории. Как она взяла управление на себя, когда он думал, что контролирует ситуацию. Как она оставила ему подсказку, зная, что он, ослепленный её телом и ночью, забудет убрать файлы. Она не просто провела с ним ночь. Она оставила ему ключ к победе, даже не назвав своего истинного лица. Ландо повернулся к механику, но тот уже ушел, растворившись в суете паддока. Норрис остался стоять под серым английским небом, сжимая в руке пустой стакан. Он выиграл гран-при, но чувствовал себя проигравшим партию в шахматы гроссмейстеру. И ему отчаянно хотелось сыграть ещё раз. Он достал телефон. В контактах не было номера. Он знал только имя. И то, ненастоящее. Но он знал, где искать. Закрытые серии. Закрытые тесты. Он найдет её. Даже если для этого ему самому придется стать тенью. Ландо посмотрел на небо, где сквозь облака пробивался луч солнца, и усмехнулся. — Ну, Гроссмейстер, — прошептал он. — Сделаем ещё один круг.