Часть 1

Небо над головой синее-синее. Поле цветов — бархатно жёлтое. И блестящее, почти золотое. Если впасть в совсем уже детские отчаяние, отрицание, в истерику и рыдать по вздоху между хохотом, можно придумать, что сейчас полдень поздней весной. Можно придумать, что просто смотришь на фотообои, неестественно яркие и неестественно пустые, нужные лишь за тем, чтобы загородить их гардеробом во всю стену, чтобы про них никто никогда не вспомнил. Боже, вот откуда он это достал... Если впасть в совсем уже помешательство, можно просто бежать вперёд, бежать, чтобы цветы бились об ноги и шуршали лепестками, бежать, чтобы ветер дул в лицо, а солнце пекло затылок, бежать, чтобы ноги стёрлись и отнялись. Да, — если впасть в совсем уж помешательство... Ведь ветра нет. Солнца нет. Шелеста нет. Листьев, стеблей, корней у цветов нет — в воздухе морем парят лишь бутоны, благо базовое взаимодействие с ними сделано, они раздвигаются... Ног нет. Ног — нет. Муж кричит позади, будто бы далеко, далеко очень; иллюзия простора, это только кажется, что далеко. Будь даже и иначе, здесь нет ничего, бог ничего здесь не создал, ибо не умеет, ибо рано, — ибо куда бы кто ни бежал, всё одно. Нет другого исхода. Бог это знает. Он маленький, глупый, он пытается, он учится, но, в конце концов, они никуда не денутся от него. — Ого, моя хрустящая табакерка с черникой! Ты почти добралась до самой границы этого мирка! О, да, отличная была идея — выставить здесь стены, иначе бы вышло, как в прошлый раз. Не люблю, когда вы падаете в пропасть! Бежишь — не убежишь. Кейн болтается в небе, как красное бельмо, вертится, вальсирует — он, судя по всему, доволен. Видеть его не хочется, слышать его нет сил, только он ждёт, наблюдает, выкатывает, словно мячи для гольфа, свои глаза и пробирает взглядом каждый кусочек её деревянного тела. Гадает, довольна ли она. Из её памяти ведь взял этот... психоделический пейжаз. Именно такой. Эти краски жутко давят на голову. — Ну-с... Вернуть тебя к остальным ребятам, — Кейн оставил свою голову — если это можно так назвать — на месте, а туловище энергично побрело в воздухе назад, — или... — с хлопком оно вернулось на место. Цветы жёлтые. Лепестки очень грубой формы, угловатые, будто ребёнок неловкими руками вырезал из картона. Странен каждый цветок, да и все разом: не то чтобы мёртвые, а нежилые. Пустые. Она не удержалась и коснулась рукой бутона — никакого чувства; Кейн не знает пока, что оно нужно. Бутон поддался, склонился, затем, только она отняла руку, раскачался. Вверх, вниз, вверх, затрясся, как если бы совершал какое-то усилие, и из него наружу выбралась пчела. Милая такая, обыкновенная самая пчела. С сердитым жужжанием принялась за работу — пляшет от цветка к цветку, от цветка — к цветку. Под весом пчёлки цветы пригибаются. И потом колышатся недолго. — Как кстати, — слова отдаются глухо, — Кейн... — А?.. — в голосе Кейна необычным образом звучит паника. Мучительно, тягуче, как резина, она отрывает взгляд от пчёлки и поднимает голову. Кейн не издаёт больше глючных звуков со скуки, но его трясёт, он схватился руками за нижние зубы. — Это не моя задумка, — тараторит он, плеская слюни, — к сожалению, к потрясению, к чаю, — к УЖАСУ моему, это не моя задумка! Катастрофа!.. Она ещё и жужжит... — Вот как? Рука плавно ведёт по головкам цветов, нарочно их задевая. — Ч-что ты делаешь? — Кейн вытягивается стрелой, ноги оставив на месте, а глаза свои приблизив к самым цветам, следя за её рукой. Одна за другой из бутонов рождаются пчёлки. Миг-два Кейн не движется, даже перестаёт имитировать дыхание, затем — резко захлопывает челюсть. Пчёлы разлетаются. — Прекрати, — бормочет он. Он сложил руки на груди, челюстью двигает лишь слегка. — Я оскорблён грубым и бестактным вмешательством в мою работу! Эти штуки нарушают мою восьмибитную гармонию уютного полуденного ужаса, зачем они здесь? — Они прекрасны, разве нет? Небо синее, поле золотое. Цветы качаются, насекомые разливаются жужжанием, им что? — им дела видимо-невидимо. Вот одна, прелесть крохотная, летит — и вдруг бьётся обо что-то в воздухе. Возмущена, не понимает, хочет прорваться и всё бьётся, бьётся, бьётся. — Кейн... Кейн безо всякого желания щёлкает пальцами, и пчела теперь всякий раз, как бьётся о стену, пищит, будто резиновая игрушка. — Кейн. Пчела становится зелёной. Надувается воздушным шаром. — Кейн, пожалуйста. — Я не должен заботиться о твоих штуках! — протестует он, но всё же помещает бедняжку подальше от стены. Все пчёлы уже переливаются ярко и светятся, некоторые обрели даже какие-то воробьиные размеры, изрыгают дым или лопаются с лентами конфетти. Но они всё ещё жужжат. — Так действительно лучше? — спрашивает Кейн. Он ждёт оценки. Он учится. Он пытается. — Кажется, да. Кажется, на психоделических обоях нужно было намалевать не менее психоделических пчёл и после — считать их. Кажется, бежать есть куда, если это — кто-то, кто пробирается к тебе навстречу через цветы и рой разноцветных пчёл. Далеко, он очень далеко, но за чем стоит дело, если руки, чтобы обнять, есть? Если сердце есть? Две фигуры сливаются в объятиях. Муж шепчет, что боялся, что опасался худшего; а потом, говорит, увидел пчёл, и отлегло. Она молчит. Любит его безумно, только... Недалеко ей совсем до помешательства. Она глядит наверх. Бог — как бельмо на синем небе. Созерцает их, едва заметных на огромном поле. Он пытается. Он не понимает. Глупый... Но любит пчёл.