Часть 1

      Осенний ветер гнал с океана соленую свежесть, смешивая ее с запахом увядающих роз, что росли вдоль белой изгороди. Октябрь на Нантакете был временем, когда туристы-янки, утомлённые морем, наконец, оставляли остров коренным жителям и тем, кто, как Ганс Ланда, выбрал его местом своего тихого, почти добровольного заточения. Он вёл автомобиль — приличный, но не вызывающий седан — по улочке, где каждый дом был выбелен мелом, словно в Средиземноморье, а ставни выкрашены в цвет лазурной атлантической воды.       В машине пахло старой кожей портфеля, меловой пылью и разочарованием. Студенты в колледже, разумеется, считали его европейским интеллектуалом с безупречными манерами, пережившим войну где-то на периферии. Он читал им лекции о Веймарской республике, и его немецкий акцент казался им экзотикой, а не приговором. Он был мастером контекста. И всегда им был.       Темно-синий «Форд» мягко зарулил на гравийную дорожку. Ганс Ланда заглушил мотор и на мгновение замер, глядя на дом. Он всегда делал так: глубоко вдыхал и неспеша выдыхал, возвращаясь из мира лекций, пыльных фолиантов и снисходительно-настороженных взглядов коллег, в мир, где он был просто Гансом. Мужем. Отцом.       Взгляд скользнул по крыльцу и споткнулся о ярко-красный трехколесный велосипед, брошенный поперек ступеней, словно маленький дракон, поверженный в спешке. Ланда вышел из машины, поправил шарф — здесь, у побережья, даже в начале осени вечера были зябкими — и, подойдя, с тихим отеческим вздохом поднял велосипед. Поставил чудо с погнутой от бесстрашных маневров ручкой аккуратно сбоку, прислонив к перилам. Порядок. Дома должен быть порядок, даже если его главные нарушители спокойствия еще едва достают до дверной ручки.       В прихожей он поставил портфель на кушетку из ротанга, снял туфли. Обычно в это время из кухни доносился звон посуды, голос Марты, требующей внимания, или сосредоточенное ворчание Дитера, собирающего конструктор. Сегодня дом молчал.       Движимый смутным беспокойством, он прошёл в гостиную и остановился, прислонившись плечом к дверному косяку.       Солнце клонилось к закату, заливая комнату янтарным светом, и в этом свете, на широком диване, разместилось всё его сокровище. Шошанна лежала, откинув голову на подушку, растрепанная, с рассыпавшимися по плечам отросшими пшеничными волосами. С одной стороны, уткнувшись носом ей в бок, свернулся калачиком Дитер. Ему было уже шесть, он был длинным и худым, как жердь, и сейчас его тонкая рука лежала на мамином животе с той собственнической нежностью, на которую способны только мальчики, обожающие мать. С другой стороны, доверчиво разметавшись, спала Марта. Ее маленькая ладонь вцепилась в край материнской блузки. Трехлетняя копия Шошанны с его непокорными русыми волосами, которые уже начинали темнеть, обещая в будущем стать совсем каштановыми.       Книга в кожаном переплете — «Книга джунглей», он узнал иллюстрацию — выпала из материнской руки и покоилась на ковре, раскрытая на истории о Шер-Хане.       Ганс смотрел на эту картину с благоговением. Набегались, шалуны. И мать утомили. В груди разливалось что-то тёплое, тягучее, невыразимо далёкое от того ледяного совершенства, которым он славился когда-то. Любовь. Такая всеобъемлющая, что становилось почти страшно. Он рассматривал изгиб бровей Шошанны, легкую тень усталости под глазами, ее губы, тронутые спокойной полуулыбкой, и думал, что даже материнство не лишило её той очаровательной девичьей красоты, что она несла в себе изначально.       — Долго любоваться собираешься? — голос, тихий, чуть хриплый со сна, заставил его вздрогнуть.       Шошанна приоткрыла один глаз. Блестящий, хитрый, с тёплой искрой, которая, он знал это, будет в ней гореть всегда, даже когда они состарятся и будут пить чай с мятой на пропитавшемся солью широком крыльце. Она смотрела на него из-под полуопущенных век, и в этом взгляде было все: и усталость, и нежность, и насмешливое знание того, как сильно он сейчас от нее зависит.       — Я думал, вы армия спящих красавиц, — шепотом ответил Ганс, уголки его губ поползли вверх.       — Армия сдалась, но командир бдит, — так же тихо прошептала она.       Шошанна выбралась из-под детей с грацией кошки, которая не желает будить котят. Поддержала сына за голову, аккуратно опуская на диван, накинула на дочку лоскутное покрывало, и, бросив на мужа взгляд, который яснее любых слов говорил: «Следуй за мной», направилась на кухню.       Он пошёл. Шошанна была из тех женщин, за которыми невозможно было не идти.       На кухне он открыл бутылку «Шатонеф-дю-Пап», которую приберегал для пятничного вечера, достал сыр, хлеб, остатки вчерашнего террина. Они сели за маленький стол у окна, где на подоконнике в горшке чахла герань, которую Марта поливала из своей лейки слишком усердно. Растекшись по жесткой спинке и до хруста выгнувшись, Шошанна устало, но с удовольствием потянулась за бокалом.       Они пили молча, наслаждаясь тишиной и друг другом. Такие вечера — вдвоем — были редкой роскошью.       — У меня был день, полный великих исторических открытий, — сказал Ганс, разрезая террин. — Оказывается, местная библиотека хранит первое издание Мэри Роулендсон, а студенты убеждены, что индейцы в семнадцатом веке говорили с бостонским акцентом. А как прошёл твой?       Шошанна усмехнулась, делая глоток. Её лицо было спокойным, но он заметил тень, которая легла на лоб, когда она посмотрела в окно.       — О, плодотворно, — голос Шошанны был спокоен, почти ленив. — Соседки на детской площадке устроили дебаты, — она пожала плечами, подбирая слова. — Обсуждали, от кого я нагуляла Дитера. Спорили, кувыркалась ли я с кем-то из местных, или залетела ещё во Франции.       Ганс замер с ножом в руке. Она говорила это, глядя в окно на темнеющий сад, ее лицо было невозмутимым. Но он знал ее слишком хорошо. Он видел, как чуть напряглись ее пальцы на ножке бокала, как легкая, едва заметная складка пролегла между бровей — не признак боли, но глубокой, въевшейся в душу усталости от этих маленьких, ежедневных пыток.       Он накрыл ее ладонь своей. Его ладонь была больше и спокойнее узкой музыкальной кисти с всегда аккуратно срезанными под корень ногтями на нервно подрагивающих пальцах. Шошанна перевела на него взгляд, и ее глаза на мгновение стали бездонными.       — Пусть спорят, — тихо сказал он. — Им же нужно о чем-то говорить. А правда… правда пускай остаётся с теми, кому она дорога.       Шошанна слабо улыбнулась и сжала его пальцы в ответ. Они оба знали.       Дитер Хельштром. Погибший в «Ла Луизиан» в перестрелке с Ублюдками, по случайности оказавшийся не в том месте, раскрывший заговор и заплативший за это самым ценным, что имел. Самонадеянный, молодой, горящий. Первая любовь Шошанны, которой она, вопреки всему и всем, осталась верна в своей памяти. Был бы он осторожнее, если бы знал, что является отцом двухнедельного на тот момент комочка плоти? Первенец, названный в честь отца, с его русыми, выгоревшими на французском солнце волосами и родинкой на щеке, которая сейчас, когда мальчик спит, казалась удивительно трогательной.       Ланда смотрел на этого мальчика, на это живое напоминание о том, что у его жены была жизнь до него, и не испытывал, казалось бы, уместной ревности. В нём жила благодарность. И ответственность. Дитер остался с ней, хоть и покинул её. И маленький Хельштром стал его сыном по праву выбора, а не крови. Какая, в сущности, разница? Детям нужно лишь, чтобы их любили.       Марта была его. Это он знал с той секунды, как увидел её сморщенное личико в роддоме Бостона. Точная копия Шошанны, но с более тёмными волосами, которые, как он подозревал, с годами станут такими же волнистыми, как у него в детстве. И в этом смешении крови ему чудилась странная, почти языческая справедливость.       — Ты — хороший отец, — сказала Шошанна, возвращая его к реальности. — Для них обоих.       Шошанна наконец повернулась к нему, и в уголках её губ дрогнула благодарная улыбка. Он ничего не ответил, лишь поднес ее руку к губам и поцеловал кончики пальцев.       Они поужинали в тишине, нарушаемой лишь звоном вилок и далёким криком чаек. А потом, как заведенный ритуал, Ганс закатал рукава своей белой рубашки, открывая смуглые предплечья, и запустил руки в горячую мыльную воду. Шошанна стояла рядом, вытирая тарелки льняным полотенцем, и это простое, приземленное действо казалось ему самым интимным моментом дня.       — Папа!       Бойкий топот прокатился по коридору, и его ногу обхватили две крошечные, но невероятно цепкие руки. Он опустил взгляд — Марта смотрела на него снизу вверх, вцепившись в штанину, и в её васильковых глазах плясали те же смешинки, что и у матери, когда она задумывала очередную шалость. Дитер, более сдержанный, но такой же тактильный, подошёл с другой стороны и обнял его за пояс, уткнувшись лбом в бедро. Он был уже высоким для своих шести, Ганс положил ещё влажную от воды ладонь ему на голову, взъерошив жёсткие, хельштромовские, пряди.       — Вы должны были спать, — заметил Ганс, вытирая руки.       — Мы услышали, что вы разговариваете, — ответил Дитер, и этот его взрослый тон всегда вызывал у Ланды улыбку.       Вечер протекал в своём привычном русле. Пазлы на ковре, где Марта пыталась пристроить кусок неба туда, где должна быть земля, а Дитер терпеливо, с дотошностью своего биологического отца, исправлял её ошибки. Шошанна сидела в кресле, наблюдая за ними с полусонной улыбкой, но её веки тяжелели. Сегодня она устала больше обычного.       — Я, пожалуй, пойду приму душ, — сказала она, потягиваясь. Блузка немного задралась, приобнажая нежный, толком не изменившийся после двух родов живот, и Ганс, не удержавшись, задержал на нём взгляд. Шошанна плавно поднялась и приблизилась к нему, все еще сидящему на полу среди деталей конструктора, скользнула пальцем по его скуле, спустилась к подбородку, и от этого жеста, собственнического и ласкового, у него каждый раз перехватывало дыхание. — Если ты уложишь этих двоих, — прошептала она так, чтобы слышал только он, и в её глазах зажглась та самая хитринка, за которую он был готов отдать всё на свете, — у нас будет время побыть вместе.       Она выпрямилась и, бросив на него взгляд через плечо, вышла из гостиной. Ганс смотрел ей вслед, и в его груди снова разливалось чувство, которое он испытал впервые семь лет назад. Он любил эту женщину. Эту обольстительную, коварную девочку, что играла его сердцем, как мячиком, и не давала ни единого шанса себя разлюбить.       Пока Дитер и Марта сражались с конструктором, возводя не то космодром, не то крепость, Ганс слушал шаги Шошанны на лестнице и думал. Он думал о том, что если бы ему предложили переиграть все заново — Париж, кинотеатр, допросы, бегство, этот остров — он пережил бы эту ветвь с Шошанной еще бесчисленное количество раз. Ту, что привела его сюда, в этот дом на Нантакете. Он познал границы своего счастья, и теперь ни на что бы их не променял.       Ночь вступила в свои права, когда он загнал их в ванную. Всматриваясь, как Дитер, забравшись на стул и глядя в зеркало, сосредоточенно чистит зубы, Ланда замер, держа в руках тюбик с пастой для Марты, которая нетерпеливо дергала его за рукав.       В этом отражении — прямой нос, тонкие брови, упрямый подбородок — Ганс вдруг с ошеломляющей ясностью увидел другого мужчину. Тридцатилетнего штурмбаннфюрера, только вступившего в новую должность, полного амбиций и самонадеянной веры в свою правоту, впервые стоявшего перед ним десять лет назад в оккупированном Париже. Дитер Хельштром-старший.       Ты можешь гордиться им, майор, подумал Ганс. Он не знает тебя, но повторяет в мельчайших деталях. Я не дам его в обиду, Дитер. А когда придёт время… Он не будет стыдиться фамилии отца.       — Папа, я сам, — буркнул Дитер, заметив его пристальный взгляд.       — Конечно, — мягко ответил Ганс, вытирая пену с щеки Марты. — Ты уже большой.       В детской пахло яблоками и сушеной лавандой. Ганс уложил Марту в кроватку, поправил одеяло. Плюшевый жёлтый заяц был тут как тут, прижатый к щеке девочки.       — Какую сказку? — спросил он, хотя знал ответ.       — Про огненную богиню, — зевая, потребовала Марта, её глаза уже закрывались.       Он начал рассказывать. Голос его, тихий и вкрадчивый, наполнил комнату. Он рассказывал историю, которую мог придумать только он. Про цветок, что распустился в пепле и дыме, про девочку с глазами, полными тьмы и огня, которая стала богиней. Про красный зал, где она вершила свой суд. Про месть, страшную и прекрасную, которая настигает зло не тогда, когда его ждут, а тогда, когда оно чувствует себя в полной безопасности.       В этой истории маленькая Марта — и он это знал — слышала лишь о храброй богине, но он рассказывал её для себя. И для Шошанны. В этой истории, как всегда, была только Шошанна. Ее кинотеатр, ее боль, ее месть, которая стала их общим спасением и их вечным, невысказанным секретом.       Он закончил, когда дыхание детей выровнялось, а Марта во сне крепко обняла плюшевого зайца. Дитер разметался, заняв всю кровать, как маленькая морская звезда. Ганс поправил одеяло, погасил ночник и вышел.       Супружеская спальня была залита лунным светом. Шошанна сидела перед туалетным столиком в тонком пеньюаре, заканчивая свой вечерний ритуал. Аромат эфирных масел — иланг-иланг и сандал — поплыл к нему, когда она капнула их на шею и начала растирать мягкими, круговыми движениями. Её плечи, смуглые, еще хранившие налёт летнего загара, казались вырезанными из янтаря.       Ганс подошел сзади, наклонился и уткнулся носом ей за ухо, вдыхая этот пьянящий запах, ставший синонимом дома. Его поцелуй опустился на ее плечо, на маленькую звёздочку родинки в центре. Шошанна вздохнула, откинув голову ему на грудь.       Она встала и повернулась к нему, обвила руками его шею. Он подхватил её, легко, словно она ничего не весила, и опустил на кровать. В темноте, сдвинувшей границы реальности, он открывал её каждый раз заново. Он знал каждый сантиметр её кожи, каждый шрам, каждую родинку, но сейчас, под его пальцами, она была новой. Чувственной, податливой и сильной одновременно. Их близость была неистовой и нежной, как прибой, который лижет берега Нантакета, не в силах их разрушить, но неизменно их меняя.       Потом, обессиленный, разморенный, он лежал на спине, чувствуя, как сон утягивает его в свои мягкие сети. Лунный свет, пробиваясь сквозь кружево занавесок, играл на ее обнаженном боку, и изгибе бедра, прокладывая серебряную дорожку ровно к его сердцу.       Он уже почти провалился в дремоту, когда ее голос, тихий и задумчивый, вырвал его из полудремы.       — Ганс.       — Ммм? — он с усилием вырвал себя из неги, повернул голову.       — Ты бы хотел третьего ребенка?       Он моргнул, прогоняя остатки сна. Она смотрела на него, и в этом взгляде было что-то от той, прежней Шошанны — смелой, просчитывающей каждый шаг.       Марте лишь пару месяцев назад исполнилось три, они только-только выдохнули после бессонных ночей, колик и бесконечного круга забот.       — Но Марта ведь только подросла, — сказал он осторожно, поглаживая ее по спине. — Нас достаточно, моя девочка. Я не хочу, чтобы ты снова испытывала боль. Всё хорошо. Двое детей — это больше, чем я мог просить.       — А я бы хотела.       Она потянулась, как большая пантера из той самой «Книги джунглей», которую читала детям днём, и перевернулась на живот. В её движении было что-то древнее, первобытное, и он замер, завороженный. Ее глаза, казалось, светились в полумраке. Томные, красивые, в них застыл вопрос и обещание. Когда она смотрела на него так, у него всегда всё замирало внутри. — Давай заделаем ещё одного в ноябре? — она придвинулась ближе, её пальцы коснулись его груди. — Ну пожалуйста.       А затем сделала то, что умела только она. Шошанна состроила глазки. Огромные, умилительно-просящие, с долей кокетства, от которого он становился абсолютно безотказным. Ганс не выдержал и рассмеялся. Этим взглядом она вила из бывшего полковника веревки, и он даже не думал запрещать ей это.       — Господи, я не переживу ещё одну Деву в этом доме! — простонал он, пряча лицо в её волосах. — Давай хотя бы попробуем посчитать дни до Льва или Стрельца? В конце концов, в семье должен быть хоть какой-то порядок.       Шошанна лишь рассмеялась тихим, счастливым смехом, и уткнулась носом ему в грудь, пряча лицо. Он обнял ее, прижимая к себе, чувствуя, как ее смех вибрацией отдается в его теле.       Они лежали, переплетясь, в лунном свете, и Ганс смотрел в потолок, слушая дыхание женщины, которую любил больше жизни. Она дала ему дом, семью, смысл. И если раньше его талант заключался в умении плести интриги и читать людей, то теперь он был счастлив просто быть прочитанным ею. До конца. Без остатка.       За стеной тихо посапывали Дитер и Марта. Он закрыл глаза, и в последний раз перед тем, как провалиться в сон, подумал, что ноябрь — это, в сущности, прекрасное время для того, чтобы давать новую жизнь.