VII: Старые раны

13 лет, месяц пятый Запах она узнала бы из тысячи. Не полынь. Не железо. Не пот. Что-то другое — сладковато-горькое, с привкусом горелой смолы. Таким пахли магические печати, которыми глушили её гипноз. Таким пахла ночь, когда умерла мать. Каллигон замерла на ветке, втягивая воздух. Серебро спал в расщелине — она ушла одна, сказав, что проверит границы. Не хотела, чтобы он видел то, что она собиралась сделать. Запах вёл к старой дороге, давно заброшенной. Каллигон летела низко, почти касаясь брюхом земли. Сердце билось ровно — слишком ровно. Она знала: если сейчас позволить эмоциям взять верх, она ошибётся. А ошибаться нельзя. Она нашла его у ручья. Он сидел на камне, чистил арбалет и что-то насвистывал. Старый. Лет шестьдесят, не меньше. Седая щетина, шрам через левую бровь, пальцы кривые — давние переломы. Железной маски не было — только кожаная куртка и плащ из драконьей чешуи. Синей чешуи. Материнской. Каллигон села на противоположном берегу. Не пряталась. Он поднял голову, увидел её — и не дёрнулся. Только отложил арбалет. — Здравствуй, синяя, — сказал он. На драконьем. С ужасным акцентом, но чище, чем у Грегора. — Я ждал тебя. — Ты знал, что я приду? — Знал. — Он кивнул. — Три года назад я убил твою мать. С тех пор ты вырезала полгильдии. Рано или поздно должна была добраться до меня. — Почему ты не спрятался? — Смысл? — Он усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Ты всё равно нашла бы. Вы, драконы, чуете страх за милю. А я не боюсь. Ничего не боюсь уже лет двадцать. Каллигон сошла с берега. Подошла ближе. Он не отступил. — Как тебя зовут? — спросила она. — А что изменится? — Я хочу знать имя того, кто умрёт последним. — Гуннар, — сказал он. — Гуннар Железная Рука. Не спрашивай почему — палец мне оторвал твой отец, между прочим. Каллигон моргнула. — Мой отец? — А ты не знала? — Гуннар наклонил голову. — Твой отец был вожаком стаи в Северных горах. Огромный, синий, с глазами как лёд. Я охотился на него два года. Убил, когда ты была ещё в яйце. Твоя мать сбежала с тобой в скалы. Я не стал её преследовать — беременная самка не трофей. — Он помолчал. — А потом она начала охотиться на моих людей. Пришлось вернуться. — Ты убил её не на охоте, — сказала Каллигон. Голос был чужим, будто говорил кто-то другой. — Ты убил её, когда она прикрывала меня. — Да. — Гуннар не опустил глаз. — Это была не охота. Это была война. Твоя мать объявила её, когда убила моего сына. Каллигон замерла. — Сына? — Ему было семнадцать. Он не был охотником — просто пошёл в лес за грибами. Твоя мать приняла его за браконьера. Разорвала пополам. — Гуннар посмотрел на свои кривые пальцы. — Я не мстил. Я просто… делал свою работу. Убивал драконов, которые убивали людей. Твоя мать стала одной из них. Ты — следующая. Каллигон молчала. В её голове рушилось всё, во что она верила. Мать — не просто жертва. Мать — убийца невинного ребёнка. Человеческого ребёнка. Того, кто не носил оружия. — Ты врёшь, — прошептала она. — Можешь залезть мне в голову, — сказал Гуннар. — Твой гипноз работает на страхе. А я, как видишь, не боюсь. Но ты можешь попытаться. Каллигон посмотрела ему в глаза. Долго. Глубоко. И увидела. Память Гуннара была тёмной, вязкой, как старая кровь. Но в ней горел один образ: мальчик. Светлые волосы, веснушки, корзина грибов. Он идёт по лесу, улыбается, насвистывает. А из-за деревьев вылетает синяя тень — огромная, быстрая, безжалостная. Крик. Кровь на белых грибах. И тишина. Каллигон отшатнулась. Её тошнило. — Она не хотела, — выдохнула она. — Она… защищала меня. Думала, что он… — Она не думала, — перебил Гуннар. — Она убивала всех, кто приближался к её гнезду. Как и ты сейчас. Чем ты лучше неё, синяя? Каллигон не ответила. Она смотрела на свои лапы. На когти, которыми убила десятки людей. Наверное, среди них были и такие — случайные, невиновные. Которых она приняла за охотников. — Убей меня, — сказал Гуннар. — Я не прошу пощады. Я её не заслужил. Но прежде, чем убьёшь, ответь: твоя мать была монстром? — Нет, — прошептала Каллигон. — Она была… напуганной. — Тогда ты знаешь, каково это. — Гуннар закрыл глаза. — Делай, что должна. Каллигон подняла лапу. Занесла над его головой. И не смогла ударить. Не потому, что простила. Не потому, что он был прав. А потому, что поняла: убив его, она не вернёт мать. Не вернёт того мальчика с грибами. Не остановит войну, которая длится уже столько лет, что никто не помнит, кто начал первым. Она опустила лапу. — Уходи, — сказала она. Гуннар открыл глаза. В них было удивление. — Ты отпускаешь меня? — Я не хочу становиться тобой, — сказала Каллигон. — Я не хочу убивать отца, который оплакивает сына. Даже если этот сын умер от когтей моей матери. — Я убью тебя, если мы встретимся снова. — Знаю. — Каллигон развернулась. — Но сегодня — нет. Она взлетела. Не оборачиваясь. Слышала, как Гуннар долго смотрит ей вслед, потом вздыхает и начинает собирать арбалет. Она не знала, правильно ли поступила. Знала только одно: впервые за тринадцать лет она не убила того, кого могла убить. И это было странное, пугающее чувство. Похожее на свободу. --- 13 лет, месяц шестой Серебро заметил, что она изменилась. — Ты стала тише, — сказал он однажды. — Раньше ты всё время злилась. А теперь… не знаю. Грустишь? — Я думаю, — ответила Каллигон. — О чём? — О том, можно ли остановиться. Серебро наклонил голову. Он не понял — и не должен был. Он ещё не убил ни одного человека. Может быть, никогда не убьёт. Каллигон хотела, чтобы так и было. — Серебро, — сказала она. — Если когда-нибудь я стану такой, как… как те, кого мы боимся. Ты скажешь мне? — Станешь кем? — Монстром. Который убивает не потому, что надо выжить. А потому, что привык. Серебро долго молчал. Потом подошёл, ткнулся носом в её шею. — Ты не станешь, — сказал он. — Ты слишком много плачешь во сне. Каллигон не ответила. Она не знала, что плачет во сне. Может быть, это было хорошим знаком. --- 13 лет, месяц восьмой Гуннар сдержал слово. Они встретились снова через два месяца — на старой дороге, где когда-то погибла мать. На этот раз он был не один. С ним — десять охотников в железных масках. И две баллисты с зачарованными болтами. — Я говорил, — сказал Гуннар. — В следующий раз я убью тебя. — Я помню, — ответила Каллигон. Она не боялась. Она была готова. Бой длился час. Каллигон убила шестерых, пока болт не попал в плечо. Не зачарованный — обычный. Но она дёрнулась, потеряла равновесие, и Гуннар оказался рядом. Он стоял над ней с ножом. Смотрел в глаза. — Ты отпустила меня, — сказал он. — Я помню. — Ты сказал, что убьёшь. — Сказал. Он занёс нож. Каллигон не закрыла глаз. И в этот момент из леса вылетел Серебро. Он был маленьким, неуклюжим, неумелым. Он не умел гипнотизировать. Он боялся крови. Но он прыгнул на Гуннара с рёвом, которого Каллигон от него не ожидала. — НЕТ! — закричала она. Гуннар отшатнулся. Серебро вцепился ему в руку, в которую держал нож. Когти — маленькие, острые — разодрали кожу до кости. Гуннар закричал, выронил оружие. А потом остальные охотники выстрелили. Три болта вошли в Серебро. В бок. В крыло. В шею. Он упал. Тихо. Почти без звука. Каллигон смотрела на него и не могла дышать. Потом мир взорвался синим огнём. --- Она не помнила, что было потом. Очнулась — вся в крови, не своей. Рядом лежали тела. Все десять. Гуннар — в стороне, живой, без руки, без маски. Смотрел на неё с ужасом, которого раньше не было. — Ты… ты убила их всех, — прошептал он. — За десять секунд. Я не видел, что ты делала. Ты просто… закричала. И все упали. Каллигон не ответила. Она подползла к Серебру. Он дышал. Едва-едва. Болт в шее прошёл в сантиметре от артерии. Кровь текла, но не хлестала. — Серебро, — позвала она. — Серебро, не смей умирать. Он открыл глаза. Серебряные, мутные от боли. — Ты в порядке? — прошептал он. — Дурак, — сказала Каллигон. — Идиот. Маленький глупый дракон. Она прижалась носом к его морде и заплакала. Впервые с тех пор, как умер Коготь. Гуннар смотрел на них. Молчал. Потом встал, подобрал свой нож и ушёл в лес. Не оглядываясь. Каллигон не смотрела ему вслед. Она смотрела на Серебро. И молилась всем богам, в которых не верила, чтобы он остался жив. --- 13 лет, месяц девятый Серебро выжил. Крыло заживало долго, болт в шее оставил шрам, который останется навсегда. Но он летал. Пил. Ел. Улыбался — насколько драконы умеют улыбаться. — Ты спасла меня, — сказал он. — Это ты спас меня, — ответила Каллигон. — Тот день… я была готова умереть. Я думала, что ничего не имеет смысла. А ты прыгнул. — Я боялся. — Я знаю. Но ты всё равно прыгнул. Это называется храбростью, Серебро. Не отсутствие страха. А умение действовать, даже когда страшно. Серебро кивнул. Помолчал. Потом сказал: — Каллигон? — Мм? — Я люблю тебя. Как маму. Каллигон замерла. Никто никогда не называл её мамой. Никто никогда не говорил ей этих слов — даже родная мать. Драконы не говорят «люблю». Драконы говорят «я прикрою тебя» или «ты сильная». Но Серебро был другим. Он вырос среди её страхов, её боли, её попыток остаться человеком в драконьей шкуре. И он всё равно её любил. — Я тоже тебя люблю, — сказала Каллигон. Слова царапали горло, как осколки стекла. Но она их сказала. Серебро улыбнулся и закрыл глаза. А Каллигон смотрела на ночное небо и думала: может быть, война не единственное, что умеют драконы. Может быть, они ещё умеют любить. И это страшнее любого огня.