АДский АПРЕЛЬСКИЙ РОФЛ, или Как Минхо чуть не отправил нас всех на нервный срыв

Знаете, бывают такие люди, которым просто не может быть скучно. Вот если у них нет какого-то движа, они его обязательно придумают. И обычно этот движ заканчивается… ну, не очень. А если это Ли Минхо? Тогда жди катастрофы вселенского масштаба. Потому что когда этому коту-переростку приходит в голову какая-нибудь гениальная идея, всем вокруг становится очень не по себе. Ну прям очень. Дело было в апреле. Солнышко светило, птички пели, а в нашей общаге витал обычный студенческий дух — смесь просроченного дошика, несданных курсовых и вечного «где моя последняя чипса?!». Мы сидели на кухне, которая, к слову, была таким себе центром вселенной для нашего кружка по интересам. Йеджи, как обычно, пыталась оттащить Хенджина от его этюдника, потому что он уже третий час ныл, что у него акварель заканчивается, а вдохновение так и прет. Боже, эти двое — они постоянно либо ссорятся, либо так мило воркуют, что хочется взять их и куда-нибудь отправить на необитаемый остров. Чтоб не мучили. Чанбин, наш местный качок-философ, пытался втолковать Черён преимущества нового протеинового батончика, а она только морщилась, мол, «опять твои камни». Сынмин, наш самый рассудительный (типа), сидел с Лией, и они вместе зубрили что-то по биологии, пока Лия тихонько подпевала в наушниках какому-то девчачьему попу. А я? Я просто залипала в телефон, пытаясь понять, кто украл мою последнюю банку тушенки из холодильника. (Спойлер: это был Минхо, конечно же). И вот в этот идиллический, блин, пейзаж, вползает Ли Минхо. Не заходит, а именно вползает. Как будто его только что вытащили из могилы. Бледный, как стена. Глаза мутные. Губы дрожат. Обычно он вечно шутит, смеется, дергает кого-нибудь за хвост (образно, конечно), а тут — просто тишина и тень. Мы, конечно, все сразу замерли. Даже Хенджин перестал ныть про краски. Что-то тут не так. — Ребят… — голос у него был такой, знаешь, как у старого деда, который вот-вот концы отдаст. Шепот, еле слышный. — Мне, кхм, мне тут врач звонил. Кароче… мне, кажется, недолго осталось. Тишина. Просто ЗВЕНЯЩАЯ тишина. Настолько звенящая, что можно было услышать, как у Чанбина протеиновый батончик с оглушительным стуком падает на пол. Он его даже не подобрал, просто смотрел на Минхо как на призрака. Черён, которая у нас самая эмоциональная и, да, самая плаксивая, тут же начала всхлипывать. Сынмин, который минуту назад выглядел как каменная статуя, начал медленно бледнеть. Лия, с ее вечной солнечной улыбкой, просто замерла, будто у нее батарейка села. Моя тушенка, кажется, была уже не так важна. — В смысле «недолго»? — Хенджин, первым вырвавшийся из ступора, задал вопрос, который висел в воздухе. Его обычно высокомерный тон был сломан, голос дрожал. Минхо поднял на него свои потухшие глаза. И, вот клянусь, он так натурально пустил слезу, такую одну-единственную, медленно ползущую по щеке, что у меня аж екнуло. — Ну, типа… сердце. Или что-то там с сосудами. Сказали, очень редкая фигня, дорогая операция нужна, но… шансов, кароче, мало. Очень. Вы это… — он опять всхлипнул, прям как оскароносный актер, — вы это, не парьтесь. Живите свою жизнь. За меня. «Не парьтесь», ага. Когда у тебя лучший друг (ну, или самый бесячий друг, который, тем не менее, очень дорог) вдруг объявляет, что он почти труп. Это просто… это был удар под дых. Никто из нас не мог вымолвить ни слова. Просто смотрели на него. У меня мозг просто отказывался это все переваривать. Минхо? Умирает? Да он ж нас всех переживет, стопудово. И будет вечно глумиться с того света. Ту ночь никто не спал. Вообще. Все разбились по комнатам, но никто не остался один. Мы ходили друг к другу, сидели на полу, в темноте, и пытались сообразить, как быть. Разговоры были обрывочными, полными страха и какого-то бессилия. — Денег… у нас же нет столько денег, — шептала Йеджи, прижавшись к Хенджину. Тот просто обнимал ее, гладил по волосам, сам при этом глядя в одну точку. Он, художник, привыкший к эстетике и красоте, сейчас выглядел как побитый щенок. — Я могу… я могу почку продать, — вдруг ляпнул Хенджин. Йеджи тут же дала ему подзатыльник. — Не неси чушь! Ты нам нужен! И Минхо ты нужен! Мы что-нибудь придумаем. И они начали придумывать.Всерьез. На следующее утро, вместо того чтобы идти на пары, мы все сидели на кухне. На этот раз уже более собранные, но с такими кругами под глазами, что можно было подумать, будто мы всю ночь рыли тоннель до Южной Кореи. — Ладно, — сказал Чанбин, его голос звучал жестко, но глаза были красными. — Сколько надо? Минхо назвал какую-то астрономическую сумму. Что-то около… ну, как будто за две почки и печень. Нам. — Где мы столько возьмем? — простонал Сынмин. Он обычно очень педантичен, а тут выглядел так, будто сам на грани. — Работать. — Это была Лия. Обычно такая нежная и мягкая, она сейчас выглядела как маленькая, но очень решительная фурия. — У нас есть руки, ноги. Мы студенты, да, но мы не бесполезны. И завертелось. Этакий, блин, командный квест по спасению Минхо. Хенджин и Йеджи решили, что пойдут на самую тяжелую работу, лишь бы скорее заработать. Хенджин, при его внешности и умении держаться, нашел, как ни странно, работу натурщика в художественной академии. Он ныл каждый вечер, рассказывая, как ему приходится стоять по 4-5 часов в какой-то позе, полуголым, пока какая-то бабулька с мольбертом пытается уловить его «внутренний огонь». — Моя спина! — стонал он, падая на кровать. — Я чувствую себя греческой статуей, которой 500 лет, и она вот-вот развалится! А Йеджи, недолго думая, устроилась курьером. Три смены в день после пар, на велосипеде, в любую погоду. Приезжала вся потная, растрепанная, но с гордо поднятой головой. — Еще 5 тысяч вон, — говорила она, вытряхивая мелочь из карманов. Вечерами они пересекались, уставшие до чертиков. Хенджин массировал Йеджи ноги, а она гладила его по растрепанным волосам. — Терпи, мы должны спасти Минхо, — шептала Йеджи. И это звучало не как жалоба, а как клятва. Чанбин и Черён тоже не сидели сложа руки. Бин, с его мускулами, был идеальным кандидатом для фитнес-клуба. Он там тренировал людей, орал на них, как сержант, заставляя потеть и пыхтеть. И, конечно, сам пыхтел, отрабатывая все свои часы, а потом еще и сверхурочно оставался, чтобы заработать побольше. Черён, тем временем, работала администратором на ресепшене того же клуба. Улыбалась клиентам, записывала на тренировки, но каждый раз, когда Чанбин выходил из зала, бросала на него обеспокоенный взгляд. Они всю свою зарплату, до последней копейки, складывали в старый конвертик с надписью «Для Лино». Однажды Бин пришел домой мрачнее тучи. Он сидел на диване, обнимая коробку со своими самыми любимыми, коллекционными кроссовками. Редчайшие! Он их собирал годами, копил на них, берёг. — Продаю, — глухо сказал он. Черён, которая зашла к нему в комнату, увидев это, просто не выдержала и разрыдалась. Она знала, как он их любит. Знает, как они дороги ему. Но он без колебаний их выставлял на «Авито», лишь бы собрать на «лечение» Минхо. Это был один из самых душераздирающих моментов. Ну и Сынмин с Лией. Эти двое, казалось бы, самые «нежные» из нашей компании, тоже впряглись по полной. Они устроились в круглосуточную кофейню рядом с общагой. Сынмин, вечно невыспавшийся, постоянно тупил с заказами, путал латте с капучино, а один раз даже выдал клиенту пустую чашку, забыв налить кофе. — Сынмин! — Лия, которая работала за кассой, прикрывала его перед менеджером, как могла. А по ночам Сынмин, вместо того чтобы спать, сидел за компьютером, писал статьи на заказ. Про квантовую физику, про археологические раскопки, про что угодно, лишь бы платили. Он буквально выжимал из себя последние мозги, чтобы заработать хоть копейку. Лия, видя его состояние, приносила ему кофе (бесплатный, ну, типа, она там работает) и тихонько сидела рядом, держа его за руку, пока он стучал по клавиатуре, пытаясь связать два слова в предложении. Она сама едва держалась на ногах, но старалась поддерживать его. А что же наш «умирающий»? Минхо, этот хитрый кот, ходил в больницу для вида. Типа, на консультации. И вот там-то он и встретил ее — онколога Минни. Молодая, очень красивая, но строгая, как директор школы. Минхо пришел к ней на «прием», сел, начал изображать больного. Мол, вот у меня тут сердце, там печень, все болит, жить не хочу. Минни, невысокая девушка с проницательным взглядом, посмотрела на него. Открыла его, как оказалось, почти пустую медицинскую карту. Потом посмотрела на него снова. — Слушай, парень, — сказала она, и ее голос был холоден, как айсберг. — У тебя показатели как у быка. Даже лучше. Пульс идеальный, давление в норме, анализы — учебник по здоровью. Ты зачем время отнимаешь у реально больных людей? Минхо сначала хотел поржать. Типа, «ну, она же не знает, как я страдаю!». Но потом он увидел. Увидел в коридоре людей. Настоящих пациентов. С бледными лицами, с потухшими глазами. Детей, которые держались за мамины руки, пока их вели на процедуры. И ему стало… прям не по себе. Жутко. Он на секунду представил, что кто-то из его друзей может оказаться на их месте. Или он сам, по-настоящему. Минни, заметив его изменившееся лицо, добавила: — Карма — штука злая. Не играй с этим. И он ушел, получив самую жесткую моральную оплеуху в жизни. Он не ожидал, что его «пранк» столкнется с реальностью. Это был первый звоночек. Но он, конечно, продолжил свою игру. Потому что он же Минхо, ага. И вот настал день «Х». Спустя почти месяц. Месяц адских работ, недосыпа, стресса и постоянного страха. Все собрались в нашей общаге. Уставшие. Замученные. С синяками под глазами, которые ни один консилер не смог бы скрыть. Но при этом… гордые. Они поставили перед Минхо несколько конвертов, набитых деньгами. — Вот, — сказал Сынмин. Его обычно чистый лоб был изборожден складками, а взгляд был тяжелым, как будто он не спал лет десять. — Тут на первый взнос за операцию. Мы еще продолжаем собирать, но этого должно хватить, чтобы начать. Хенджин, да, реально хотел почку продать, но мы его отговорили. Ты нужен нам всем, Минхо. Целый и невредимый. Минхо посмотрел на эти конверты. На эти деньги, которые были результатом крови, пота и слез его друзей. Он посмотрел на их уставшие, но полные надежды лица. Йеджи, которая так сильно похудела. Хенджин, чьи обычно блестящие волосы потускнели. Чанбин, который больше не шутил. Черён, чьи глаза были постоянно на мокром месте. Сынмин выглядел как зомби. Лия, едва держалась на ногах. И вот тут… вот тут его совесть, которая, казалось, была глубоко в спячке, наконец-то проснулась. И не просто проснулась, а начала долбить его по голове кувалдой. — Ребят… я это… — он замялся. Голос предательски дрогнул. Ему было стыдно. Так стыдно, как не было никогда в жизни. Он, обычно такой самоуверенный, сейчас чувствовал себя самым ничтожным человеком на планете. — Кароче… я не болен. Это был пранк. Ну, типа… проверка на дружбу. Рофл такой. Зацените, а? Тишина. Опять. Но на этот раз она была не просто звенящей. Она была такой, что казалось, воздух стал густым и тяжелым. Как будто кто-то выкачал весь кислород из комнаты. Первой не выдержала Черён. Она просто разрыдалась, закрыв лицо руками, и выбежала из комнаты, не сказав ни слова. Чанбин медленно встал. Его кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели. Казалось, он сейчас проломит стену. Или Минхо. Он тоже ничего не сказал, просто бросил на Минхо такой взгляд, полный разочарования и ярости, что тот реально съежился. А потом ушел за Черён. Хенджин, который месяц стоял полуголым ради этого ублюдка, просто сел на пол. Медленно, как будто у него отнялись ноги. Закрыл лицо руками и тихонько заскулил. Это был не плач, а именно скулеж побитого пса. И это было страшно. — Ты дебил? — тихо спросила Йеджи. И в ее голосе было столько холода, столько разочарования, что Минхо захотелось реально в Антарктиду уехать и никогда больше не возвращаться. Ее глаза горели не злостью, а какой-то глубокой, невыносимой болью. Сынмин просто покачал головой. — Ты… ты не понимаешь, что ты сделал, да? — прошептал он. — Мы… мы ради тебя… Началась адская неделя для Минхо. Неделя, когда он был изгоем в собственной общаге. Друзья просто перестали с ним разговаривать. Они игнорировали его. Проходили мимо, будто он пустое место. Йеджи и Хенджин съехали на пару дней к друзьям, чтобы не видеть его. Чанбин и Черён, хоть и остались, но не произнесли ни слова, когда Минхо пытался заговорить. Только Сынмин и Лия иногда кидали на него взгляды, полные печали, но тоже молчали. Минхо пытался вернуть им деньги. Он раскладывал конверты на их кроватях, подсовывал им в сумки. Но они просто возвращали их обратно. Или игнорировали. Он пытался извиниться. Стучался в двери, писал сообщения: «Простите, я правда не хотел», «Это была глупая шутка, я дебил», «Я не думал, что все зайдет так далеко». Никакой реакции. Однажды он встретил Минни в магазине, куда она зашла после смены. Она увидела его, покачала головой. — Я же говорила про карму, — спокойно произнесла она. — Надеюсь, ты выучил урок. А если еще раз так пошутишь… — она выразительно посмотрела на него. — Я тебе лично клизму трехлитровую поставлю. Минхо от этого стало не до смеха. Он понимал, что заслужил. Прощение пришло не сразу. И не в один момент. Сначала Сынмин, который, кажется, был просто слишком уставшим, чтобы злиться дальше, подошел к нему. — Все эти деньги… мы можем их на благотворительность отдать, — сказал он, протягивая Минхо один из конвертов, который он все-таки не смог им вернуть. — Или купить что-то нужное для общаги. Чтобы это не было напрасно. Это был первый шаг. Потом Черён, увидев, как Минхо сидит один на кухне, опустошенный, оставила ему тарелку с ужином, которую она приготовила. Без слов. Чанбин, который, как оказалось, был самым обиженным из всех, однажды просто подошел и положил руку ему на плечо. — Дурак ты, Минхо, — сказал он. И в этом «дурак» было столько боли, но и столько, знаешь, принятия. Он все еще злился, но уже понимал, что Минхо — это Минхо. Йеджи и Хенджин вернулись через неделю. Они были все еще холодны. Но, когда Минхо подошел к ним, опустив голову, и сказал: «Я реально виноват. Я не хотел сделать больно. Я просто… заигрался», Йеджи тяжело вздохнула. — Мы знаем, Минхо, — сказала она. — Но ты перешел все границы. Ты заставил нас бояться потерять тебя по-настоящему. И это… это было слишком. Хенджин просто кивнул. — Купи мне новые краски, — буркнул он. И это было его «простил». Минхо потом на все эти деньги, что они заработали, купил им кучу еды, которая хранится дольше дошика. Купил Хенджину дорогие акварельные краски, Чанбину — редкое издание комиксов, Черён — красивый браслет, Йеджи — сертификат в спа, а Сынмину и Лие — огромную коробку элитного кофе, чтобы они больше не тупили в кофейне. И, конечно, всем оплатил сессию, чтобы они не парились. И он, конечно, был прощен. Потому что, ну, это же Минхо. Как его не простить? Но теперь на любую его жалобу, типа «ой, голова болит» или «что-то мне нехорошо», Сынмин просто устало вздыхает и говорит: «Надеюсь, это финал, Лино». А Чанбин добавляет: «Только попробуй еще раз так пошутить, я тебе сам операцию сделаю, без наркоза». Впервые за все годы, что я его знаю. Он понял, что перегнул. Что дружба — это не то, с чем можно так играть, даже если ты «кошачий» гений троллинга. Постепенно, конечно, отпустило. Время лечит, все дела. Но как вспомню те конверты с деньгами… Минхо их в итоге не просто «забрал», он на них реально устроил нам всем праздник, но никто не пришел. Тогда он психанул и перевел все эти деньги в фонд помощи детям с сердечными заболеваниями. Принес нам чеки. — Вот, — говорит, — я ни копейки не оставил. Простите меня, если сможете. Это, наверное, и был тот момент, когда мы решили, что ну ладно, убивать его не будем. Пока что. Хенджин заставил его месяц работать своим личным ассистентом в художке — Минхо таскал за ним мольберты и мыл кисточки. Бин заставил его мыть полы в качалке (это было смешно, Минхо в розовых перчатках — это контент!). Йеджи просто заставила его готовить на всех завтраки полгода. Жестоко, конечно. Но, знаешь, заслужил. Стопудово заслужил. А мы? Мы теперь стали еще ближе, еще сплоченнее. И, конечно, у нас появилась новая внутренняя шутка, которую мы будем вспоминать каждый апрель. И, наверное, каждый раз при этом хотеть придушить Минхо. Теперь, если кто-то из нас реально чихнет, Сынмин сразу достает телефон и говорит: «Так, Минхо, пиши завещание сразу, второй раз мы на это не купимся, просто закопаем тебя за общагой и все». И все смеются, а Минхо только глаза закатывает, хотя мы-то знаем, что ему до сих пор стыдно. Кароче, хэппи-энд, но с горьким привкусом того самого кофе, который Лия и Сынмин варили по ночам. Итак, после всего этого цирка с «предсмертным» состоянием Минхо, когда правда вскрылась, мы все были в шоке. Не просто в шоке, а в каком-то ахуе. Помню, как Чанбин тогда просто застыл с раскрытым ртом, потом так медленно сжал кулаки, что у него аж вены вздулись. А Черён? Она просто разрыдалась и убежала в комнату, а потом неделю не выходила. Йеджи тогда вообще сказала: «Я больше никогда в жизни не поверю ни одному его слову». И это было не преувеличение. Хенджин, который месяц мучился, стоял голым в художке, чуть ли не в обморок падал от усталости, он тогда просто сел на пол и уткнулся лицом в ладони. Казалось, он сам не верил, что все это — ради такой тупой шутки. И вот эти слова: «Больше так не шутите, пацаны и девчата, реально. Друзья — это святое. А Минхо… ну, Минхо — это просто Минхо. Наш любимый придурок.» — они как будто стали нашим девизом. Потому что мы реально поняли, насколько хрупка бывает дружба, и как легко ее можно разрушить неосторожным словом или поступком. Мы вложили в эту «операцию спасения» столько сил, столько эмоций, столько надежды… А оказалось, что все это было зря. И это было очень больно. Но знаешь, как это бывает? Когда ты пережил что-то такое вместе, когда все друг друга поддерживали, даже в самых отчаянных ситуациях… это вас как-то связывает. Мы реально стали ближе. Мы видели, как Хенджин, который обычно такой весь из себя, готов был почку продать. Мы видели, как Чанбин, наш скала, реально расплакался из-за своих кроссовок. Мы видели, как Йеджи ночами не спала, работая курьером, чтобы собрать деньги. Мы видели, как Сынмин, наш мозг, выжимал из себя последние силы, чтобы написать хоть какую-то статью. И все это — ради Минхо. И вот этот Минхо… он, конечно, сволочь еще та. Но он увидел. Он увидел, как сильно мы его любим, даже когда он ведет себя как полный идиот. И он понял. Наверное, это был самый важный урок в его жизни. Потому что он больше никогда не пытался проверять нашу дружбу таким способом. Он понял, что настоящая дружба — это не проверка на прочность, а скорее… ну, просто поддержка. Без всяких там «смертельных» диагнозов. Так что да, мы его простили. Не сразу, не легко. Было много обид, много упреков. Но мы ведь друзья. И Минхо, несмотря на свои приколы, — он наш друг. Наш очень, очень любимый придурок. И мы его любим именно таким. Таким, каким он есть. Со всеми его странными идеями и нелепыми шутками. Потому что именно это делает нашу дружбу такой… настоящей. А такие моменты, как тот апрельский «пранк», они, хоть и были ужасными, но в итоге сделали нас только сильнее. По-своему.