Правильное решение

      Три, два, один…       Обратный отсчёт прозвенел в голове мерными ударами невидимого метронома, руки, до побеления сжимающие гриф, напряглись до предела, грудь до отказа заполнилась воздухом, и спустя мгновение гнетущую тишину нарушил звук резкого удара. Корпус гитары жалобно хрустнул, ударяясь о древесину палубы, но выстоял – не разбился и, на первый взгляд, даже жалкой трещины не дал. Кривой излом ядовитой насмешки исказил обветрившиеся искусанные губы. Проклятье! И когда этот кромешный ад изволит закончиться? Маринетт от нескрываемой досады скрипнула зубами. И даже грёбаный инструмент оказался куда прочнее, чем ей думалось, и никак не способствовал выплёскиванию накопившегося негатива, хотя прежде отлаженная система сбоев не давала.       – Возьмись чуть ниже. И не тяни кота за… Короче, сразу бей, – донеслось из-за спины.       Плотный сумрак надёжно скрывал собеседника, но его лицо представилось даже отчётливее чем нужно. Тело пробила волна мелкой дрожи от неконтролируемой злобы. Нашёлся умник.       – Иди к чёрту! – огрызнулась Маринетт, не оборачиваясь.       Любые, даже случайные, отдалённые и невнятные, напоминания о кошачьих неизменно вызывали раздражение. Противный кошак, с которым ей выдалось сотрудничать, будучи Токси Баг, знатно трепал нервы при каждой встрече. Трясло не то что от его нахальной ухмылки и колких фразочек – даже от ощущения присутствия, даже от мысли, что они с недоумком, считающим неудачный сарказм своей визитной карточкой, связаны единой миссией. Злоба заставляя кровь кипеть и от обдумывания этой самой миссии. И чем дольше Маринетт рассуждала, тем чаще разум напарывался на жуткое откровение – они всего лишь расходный материал в беспощадной войне за неизвестные ценности. Что ж... Оставалось одно – стать столь же жестокой и беспринципной, как тот, кто отправил их на бойню, вручив камни чудес. Диковинные магические штучки оказались не даром, как ожидалось поначалу, а истинным наказанием. Они наделяли сверхспособностями, но день за днём тянули силы и высасывали жизненную энергию. Медленно гасили горящий в сердце огонь. И как не озлобиться? Раздражение давно стало постоянным спутником и в обыденной жизни. Выводило из шаткого равновесия буквально всё: богатенький блондин, ошивающийся возле пекарни, болтливая однокурсница, которую хлебом не корми, дай собрать все сплетни и сунуть нос, куда не просят, до тошноты заботливая мать, патологический паникёр – отец. И разве что здесь, на заваленной разномастным хламом палубе, удавалось хоть немного приструнить расшалившиеся нервы. Благо, владелец хаоса позволял. Он тоже раздражал, но капельку меньше чем остальные. В те минуты, когда он затыкал свой рот с пирсингом в виде пары небольших шипов под нижней губой, так вообще цены ему не было. Одна загвоздка – помалкивать и не отсвечивать он не умел, зато непрошенными советами сыпал от души.       – Твою бы агрессию да в нужное русло… – задумчиво протянул голос за спиной.       – Заткнись! – рявкнула Маринетт.       Дальнейший спор прервался коротким смешком и тихим скрипом половиц под уверенно приближающимися шагами. Надо же. Нахал посмел подойти вплотную. Ей представилось, как она вновь замахивается проклятой гитарой, и корпус бьёт ровно по лицу, враз стирая с него самодовольство. Но осторожность перевесила и разум подкинул здравую мысль. Лука Куффен был не тем человеком, с которым следовало враждовать. Да и кто ещё будет обеспечивать её музыкальными инструментами, созданными с единственной целью – быть безжалостно разбитыми. Маринетт размяла пальцы и снова посильнее схватилась за гриф, но замахнуться не успела. Поверх её кистей легли мужские руки. Шершавая от мозолей кожа неприятно царапнула, да и слишком близкое чужое дыхание приятных ощущений не вызывало, но она не отстранилась и не отшатнулась.       – Возьмись выше, – повелительно направил её руки Лука.       Маринетт ненавидела, когда ей пытались повелевать. Подчиняться она попросту не умела и, более того, была уверена до готовности бить себя кулаком в грудь, что все вокруг перманентно ошибаются в принятии решений. И пусть бы наступали на свои персональные грабли, так нет же – рьяно втягивали её. Навязанное хобби, подходящее разве что для дам преклонных лет да благородных девиц, учёба по специальности, которая никак не резонировала с бунтарским нутром, нескончаемые разговоры о продолжении семейного дела… Маринетт даже не знала, какая из перспектив её удручала сильнее, – без конца ранить пальцы иголками или чихать от вечной мучной пыли и насквозь пропитаться запахом выпечки. Быть может, эти навязчивые ароматы и породили в ней тотальное отвращение к сладкому, а заодно и к попыткам влиять на неё?       – Вот здесь, – продолжал командовать Лука. – И сожми крепче. Где твоя сила?       Да, Маринетт ненавидела, когда ей пытались повелевать, но отчего-то позволила этому доморощенному музыканту управлять своими руками. И даже больше – телом. Ладони покрылись испариной и едва не скользили по грифу, но он сжал их сильнее, не позволяя ослабить хватку. С его же подачи руки взмыли ввысь, будто и не почувствовав веса гитары, спина прогнулась, грудь вновь наполнилась воздухом, а лишние мысли покинули голову.       – Три… Два… Один…       На этот раз отсчёт вёл Лука, и с каждой произнесённой им цифрой сердце гулко ударялось о рёбра. Мелкие иголки раздражения вонзались всё глубже. Сначала закололо пальцы, следом – предплечья, локти, плечи. Дрожь разлилась по всей грудной клетке. Потоки тёмной энергии – олицетворение накопившейся злобы – потекли от периферии, от самых отдалённых уголков тела, к эпицентру. Сердце, с трудом этот поток выдерживающее, забилось ещё быстрее.       – Вдох… Задержи дыхание…       Если бы Куффен не избрал путь музыканта, наверняка смог бы стать неплохим психотерапевтом. Специфическая внешность одних отталкивала, других настораживала, третьих, очевидно, слишком консервативных для подведённых тёмным глаз и яркой лазурной чёлки, прячущей едва ли не половину вытянутого лица с острыми скулами и болезненной бледностью, даже пугала, зато голос… Этот проникновенный бархатный баритон с хрипотцой гипнотизировал и не оставлял шанса ослушаться. Маринетт покорно замерла, не позволяя воздуху из лёгких вырваться наружу.       – Выдох! – строго и громогласно объявил Лука.       Сию же секунду он резко направил руки Маринетт вниз. Она разжала плотно сомкнутые губы, зажмурилась, охваченная потоком затхлого воздуха, взвинченного в вихрь размахом, наклонилась, следуя за гитарой, обречённой на гибель, и застыла в какой-то противоестественной позе. Порыв ветра с реки разметал волосы, и рваное покачивание прядей было единственным движением в тишине палубы. Всё прочее впало в оцепенение, и в этом затянувшемся вязком безмолвии особенно чётко ощущалось, как гасли одна за другой вспышки гнева. Оставалось лишь привычное фоновое мельтешение помех, от которых, увы, не спрятаться было ни тут на палубе, ни даже в толще вод Сены среди планктона и липких водорослей, да сожаление, что не все жизненные проблемы можно было решить вот так по-варварски.       – Непередаваемо, правда? – буднично, словно и не крушил пару минут назад собственное творение, поинтересовался Лука.       Маринетт сочла его вопрос издёвкой. Непередаваемо… Свои эмоции она и впрямь сейчас бы не описала. Лучше всего её душевный настрой характеризовал новый тихий вдох и почти неслышный выдох. И можно подумать Лука со своим талантом копаться в чужом бессознательном этого не заметил. Так к чему эти тупиковые разговоры?       – Да, восхитительно, – процедила она. – Может, уже отпустишь меня?       Настаивать на продолжении телесного контакта Лука не стал, разжал пальцы и шагнул назад. Маринетт немигающе глядела на острый обломок грифа, зажатый в её руках. Переводить взгляд на разбитый корпус гитары было… совестно. Испытывать стыд она любила ничуть не больше, чем покоряться кому-либо, поэтому поспешила отбросить в сторону покорёженную часть инструмента и зашуршала молнией.       – Вот. Возьми… Спасибо.       Маринетт, скрывая завидную долю неловкости кривоватой улыбкой, протянула несколько порядком помятых купюр крупного номинала, которые по давней сомнительной привычке торопливо прятала в сумочке, пока мама отвлекалась на покупателя. Дело отнюдь не благородное, и она прекрасно об этом знала, но всё равно шла на проступок, памятуя о том, что иного способа расплатиться с создателем разбитых гитар у неё попросту нет. Становиться его должником – себе дороже. Впрочем, он каждый раз небрежно отпинывая обломки в дальний угол палубы к прочему хламу, невозмутимо предлагал ей иной вариант.       – Может, уже перестанешь обкрадывать родителей? – хмыкнул Лука, даже не взглянув на деньги.       – Не твоё дело! – рыкнула Маринетт, демонстративно поднимая руку выше и показывая тем самым, что любой ценой отдаст наличные.       – Вообще-то моё, – он чуть склонил голову на бок, и чёлка скользнула в сторону, открывая глаза, удачно выхваченные лучом покачивающегося на ветру фонаря. – Ты делаешь меня соучастником.       – Я компенсирую твои убытки, – насупилась она. – И какая нахрен разница, откуда деньги? Потрать их побыстрее, раз уж такой щепетильный!       – Ты не обязана мне платить.       – Обязана! – поспешила перебить Маринетт, пока Лука не завёл свою старую песнь.       Осеклась она быстро. Хитрый прищур глаз напротив оказался красноречивее любых слов. Какие речи? Какой голос?! Он в транс вводил одним лишь взглядом. Маринетт показалось, что ноги налились свинцом и приросли к палубе.       – Нет, – твёрдо отрезал Лука, но тут же смягчил тембр, придавая ему почти осязаемую фактуру. – Мне не нужна плата. Мне нужна…       Он приблизился, сжал её запястье подобно оковам – не до боли, но ощутимо. Пальцы против воли разжались, выпуская на свободу смятые купюры, что с тихим шелестом легли к ногам.       – … благодарность, – закончил мысль Лука.       Его взгляд оставался жёстким, почти колючим, и Маринетт невольно поёжилась. Луку Куффена все вокруг привыкли воспринимать как человека, который себе на уме, но в общем безобидного. Она же видела иное – знала, что тот носил маску и делал этот столь безукоризненно и талантливо, что не догадаться было о его истинных замыслах. Изредка и будто невзначай он приоткрывал завесу своего нутра, и эти мгновения всегда сопровождались иррациональной тревогой. Не боязнью – лишь опаской. Он играючи умел получать своё. Люди-марионетки были только рады ему услужить. Маринетт никак не хотела разделять их участь и быть ему вовеки обязанной. Для этого требовалось ни много, ни мало – стоять на своём до конца.       Но где-то в выверенной цепи случился сбой, и она, вместо того, чтобы нагнуться за упавшими деньгами, пока они не сгинули в бесконечности хаоса, поймала устремлённый на неё взгляд.       – Предпочитаю благодарить финансово…       Губы пересохли, щёки зажгло изнутри, точно температура резко подскочила с нормальных тридцати шести и шести до зашкаливающих градусов, предвещающих агонию. Маринетт знала – на Луку нельзя смотреть. И всё равно осталась безоружной пред ним. Ни дерзить, ни язвить, ни огрызаться более ей не удавалось. Слова не шли больше на ум, сознание заволокло туманом, и она поняла, что выхода из ловушки нет. Всё, что у неё осталось, – это тело, ведомое отныне необузданными животными инстинктами.       – Это… ошибка… – пролепетала Маринетт, растерявшая всякую прыть, присмиревшая и как будто уже побеждённая, хоть в открытую войну никто и не объявлял.       Определённо, ошибка, которая дальше не позволит держать лицо, сделает её заложницей обстоятельств или, что гораздо хуже, заставит испытать… привязанность? Маринетт сглотнула. Игнорировать заново забурлившие потоки энергии в венах не удавалось, но теперь они устремлялись не к давно почерневшему от жестокости мира сердцу, а прямиком в низ живота, где прочно завязывался тугой узел. И даже с десяток разбитых в щепки гитар не исправил бы ситуацию.       Лука был красив, и его кардинальные отличия от серой массы виделись преимуществом. Его мрачная аура манила и притягивала столь сильно, что Маринетт в его присутствии чувствовала себя жалким электроном, не способным сорваться с выверенной орбиты и вынужденными всю бесконечность дней вращаться вокруг него, как вокруг центра вселенной. Он ничего не делал, не предпринимал ни единой попытки к сближению, не наклонял головы, не прищуривался сильнее, казалось, не дышал даже, а внутренняя сущность Маринетт билась в истерике. И если на всех прочих персонажей своей жизни она непременно злилась за то, что посмели существовать подле неё, то сейчас… злоба разбивалась в мелкие брызги от сокрушительной ненависти к себе. Не Лука в её глазах был корнем зла – она, так стремительно теряющая контроль.       – Ошибкой будет уйти, – прямо и безапелляционно заявил он. Разум на долю секунды вновь вернулся в почти расплавленную физическую оболочку. Поздно было яростно сопротивляться, поздно трусливо бежать. Само подсознание толкало принять безумное предложение. И пусть чёртов Куффен считал бы себя хозяином положения, пусть распустил бы потом грязные слухи о её… легкомысленности, если не сказать хуже и честнее. Но что, если сбегая от любых намёков на благодарности, она лишала себя прекраснейшей возможности подавить внутреннее раздражение окончательно? Что, если ей, такой неправильной до мозга костей и оттого отторгаемой этим миром, и следовало перестать дурачить мать, которая явно по горячим следам обнаруживала приличную недостачу в кассе, а расплатиться единственным, что пока ещё принадлежало ей, – телом? Станет ли ей хуже? Определённо, ведь ей не по нраву становиться ручной зверушкой Луки. Сможет ли она извлечь из этого пользу?.. Тоже да, ведь древняя как мир потребность развязывала языки ещё и не таким типам. Так почему бы не рискнуть?       – Я не уйду, – собрала остатки воли в кулак Маринетт.       Разобрать, что за ответ последовал за столь смелыми заявлениями, не удалось, но разве это могло иметь хоть какое-то значение, когда демоны, что царствовали в голове, уже давно всё для себя решили? Ведомая желанием, которое уже никакими силами не удавалось сдерживать, она прильнула к замершему Луке, чтобы обрушить на него жар своих объятий, но замедлилась, когда ощутила на изгибе поясницы сильные руки. Руки, что явно не намеревались бездействовать и нетерпеливо теребили край футболки. Этот жест означал лишь одно – для неё открыты все дороги. Её ладони поползли дальше, одна легла на напряжённую спину, другая зарылась в волосы на затылке.       – Правильное решение, – выдохнул Лука, нарочито небрежно мазнув губами по краешку её рта.       Он попятился, утягивая Маринетт за собой во тьму. Будь она неженкой, романтичной принцессой или просто излишне брезгливой, запротестовала бы, но, положа руку на сердце, ей было глубоко плевать, где свершится дальнейшее действо. И неважно, будут ли они сокрыты от любопытных взглядов с пристани. И не страшно, если внезапно домой заявится ещё более эксцентричная на вид сестрица Луки. Ей не нужны были ни мягкие диваны, ни свежее бельё, ни приглушённый свет. Ласковые слова, деликатные касания и прочие нежности – это всё для других, для правильных, для её болтливой якобы подружки, для слащавого блондина, что за ней шпионит. Ей же – дерзость, вседозволенность, кураж от риска быть пойманными с поличным, экстаз, подаренный человеком, который не испытывает к ней ни грамма привязанности.       Лука растолкал груду коробок, пнул что-то, что мешало пройти, освободил запылившийся лежак и грузно рухнул на него, не расцепляя их рук. Шаткая конструкция заскрипела, но этот звук никого не отвлёк. Да и сломайся он к дьяволу, они расположились бы на деревянном ящике, а то и вовсе прямо на полу.       Маринетт взгромоздилась сверху, подавив отчаянный порыв сбросить мешающую одежду. Лука самую малость подался навстречу, но и этого оказалось достаточно, чтобы прежние крохотные, но ощутимо горячие искры разом вспыхнули и охватили всё вокруг неистово алчным пламенем. Она буквально впилась в его губы своими, наглядно демонстрируя намерения. Её требовательный язык скользнул внутрь – на неизведанную территорию. Она ощутила горечь недавно выкуренной сигареты, заглушённой мятной жвачкой, но стоило ей усилить напор, как наружу прорвался совершенно иной вкус – вкус греха. И ровно с этого момента власть перехватил Лука.       Тихий, сдавленный стон, больше похожий на хрип, вырвался из её горла и был немедленно заглушён встречным поцелуем, куда более жадным, чем прежний. Его пальцы, до этого с царственным спокойствием лежавшие на её талии вдоль границы ткани, вдруг впились в кожу с такой грубой силой, что там легко могли остаться отпечатки. Маринетт вскрикнула, но лишь оттого, что ей нравилось наблюдать и чувствовать на себе, как необузданная, местами грубая страсть прорывалась сквозь непробиваемую оболочку отрешённости от мира. Лука уверенно вёл за собой и полностью контролировал происходящее: то замедлялся, едва касаясь линии рта кончиком языка и заставляя сходить с ума от ожидания, то яростно набрасывался и сминал губы, не слишком заботясь о комфорте. Его дыхание сбивалось и становилось всё более горячим и прерывистым.       Мир вокруг скрылся за густой пеленой, и ничего больше не отвлекало, не мешало сконцентрироваться на обострившихся ощущениях. Маринетт чувствовала каждую шероховатость целующих её губ и улавливала каждое движение напористого языка, который нахально исследовал её рот. В ушах гудело, и казалось, что остатки разума заходились в конвульсиях от одного лишь чистого, сугубо мужского запаха, исходящего от кожи.       Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, в лёгких горело, а в висках неистово стучало. И именно в этот миг Лука, красноречиво призывающий шагнуть за грань, ухватился за край своей толстовки. Движение получилось резким, почти яростным. Вещь зашуршала, окончательно растрепала волосы, явила взору торс, прикрытый лишь тонкой тканью тёмной футболки, и была безжалостно отброшена куда-то в коробки. Маринетт рефлекторно ухватилась за обнажившиеся руки, но взор её упрямо цеплялся за неровно вздымающуюся грудную клетку, где под решёткой из рёбер бешено колотилось сердце. Лука дышал так, словно только вернулся с изнурительной тренировки, а глаза его горели огнём, в котором смешались неподдельные восторг и жажда. Она не обольщалась. Он восторгался вовсе не ею как личностью и даже не её телом, уже вознесённым на алтарь похоти. Собой и только. Своим умением получать желаемое.       И всё же Маринетт не осталась в долгу. Ответный ход был молниеносным, и на предупреждения она не разменивалась – лишь выразительно приподняла бровь, показывая, что принимает вызов. Ловко подцепив край своей футболки, она плавно, как кошка, прогнулась в спине и стянула одним движением ненужную более вещь. Прохладный воздух коснулся обнажённой кожи, одарив мурашками и заставив соски налиться и затвердеть почти до мучительно-сладкой боли. Она заметила, как тяжёлый, почти осязаемый взгляд упал на её грудь. На его лице отразилось чистое желание, которое невозможно было сыграть. И пусть это был лишь план, пусть Маринетт в нём играла мимолётную второстепенную роль, но Лука её хотел. Не рандомную девицу – её. Сейчас.       Губы приоткрылись, чтобы судорожно поймать хоть немного воздуха, которого, казалось, даже здесь, под открытым небом, осталось от силы на пару часов. Он точно заворожённый не отрываясь смотрел на упругие полушария с тёмно-розовыми ареолами и набухшими от возбуждения сосками. Мысль о надобности нижнего белья мелькнула где-то на задворках сознания, пока Маринетт наблюдала за занятной реакцией. Быть может, элегантное чёрное кружево или огненно-красные полупрозрачные узоры подчеркнули бы природную красоту и позволили бы сохранить интригу до последнего. Но этот шокированный взгляд... этот сокрушительный нокаут определённо того стоил. Лука явно ждал большей целомудренности. Наивный!       Но замешательство длилось всего пару мгновений. Дальше он с низким, хриплым стоном, напоминающим звериное рычание, потянулся и приник губами к одной из заветных вершин, ладонью охватывая другую, сильно, отнюдь не филигранно, по-собственнически. От касания влажных губ пробило током. Маринетт резко запрокинула голову, и тихий, прерывистый стон сорвался с её губ. Невозможно было остаться равнодушной, пока настойчивый язык кружил вокруг соска, проверяя её сущность на прочность, возводя чувствительность в абсолют и посылая импульсы прямиком в низ живота. Пальцы, чуть грубовато пощипывали второй сосок, то усиливая давление, то едва касаясь и тем самым доводя до исступления. Волны удовольствия накатывали одна за другой. Где-то глубоко внутри зарождалась мучительная пульсация.       – Да... вот так... так... – прошептала Маринетт охрипшим, будто чужим голосом.       Её пальцы вплелись в волосы Луки, напряглись и прижали его лицо к груди так сильно, что фаланги едва не сводило судорогой, но это чувство, граничащее с болью лишь обостряло наслаждение. Сам он не торопился, пытливо исследуя обнаженную грудь, но её терпение, напрочь выжженное этой одновременно божественной и адской медлительностью, лопнуло. Она заставила его выпрямиться и вновь с жадностью набросилась на его чуть припухшие губы, но ей хотелось попробовать на вкус как можно больше тела. Она сместилась вниз, к шее, к ключице, попутно оставляя не только влажные следы поцелуев, но и багровые отметины страстного желания – негласные знаки отказа сдаваться в плен.       Лука дышал тяжело и хрипло. Его руки никак не могли обрести пристанище и покой. Они то лихорадочно блуждали по спине, то шли вверх и зарывались в волосы, оттягивая их назад, то спускались вниз и отважно сминали ягодицы, отчего у Маринетт темнело в глазах.       Если бы она и хотела прекратить стонать, ничего не вышло бы. Физически невозможно было оставаться тихой, когда внутри всё бурлило и взрывалось. Она ёрзала на мужских бёдрах, отчётливо ощущая сквозь ткань джинсов твёрдую эрекцию, и понимала, что уйти действительно было бы чудовищной ошибкой. Кто ещё подарил бы ей это пьянящее чувство свободы? Смог бы ли хоть кто-нибудь обуздать её нрав, не опускаясь до унижений и принуждений?       Маринетт прижималась ближе и делала это вовсе не забавы ради, без цели раздразнить, а потом пойти на попятную. Нет, она намеренно, с вызовом двигала бёдрами и тёрлась о член, чтобы окончательно разрушить все границы и стереть в пыль оболочку, под которой прятался настоящий Лука и все его подручные черти.       Слух всё отчётливее улавливал, как беспомощно срывалось его дыхание, и это напрочь сносило крышу. Подумать только, уверенный, даже самоуверенный, знающий наперёд, как прожить эту жизнь и за какие ниточки дёрнуть, чтобы оказаться в выигрыше, сейчас вместе с ней сходил с ума от нетерпения. И точкой невозврата стало первое, пока ещё размытое, но готовое обрести силу движение мужских бёдер навстречу.       – Не могу... больше... – буквально выстонал Лука.       Его дрожащие пальцы потянулись к застежке её джинсов. Молния предательски отказывалась поддаваться, и с нетерпеливым сиплым ворчанием Маринетт одёрнула его руку и справилась с непослушным замком одним отточенным движением. Затем её стремительные пальцы, не теряя ни секунды, принялись стаскивать с Луки футболку.       Они срывали друг с друга одежду с какой-то дикой, воистину хищной целеустремлённостью. Вещи хаотично разлетались по палубе, превращая унылое захламлённое и плохо организованное пространство в царство безумной похоти. Судя по грохоту и звону, что-то хрупкое разбилось, но никто даже и не обернулся. Разве существенны были потери, когда оба они, абсолютно обнажённые, со сбитым дыханием, смотрели друга на друга, едва не прожигая взглядами насквозь?       – А ты… – Лука улучил минутку для разговоров, – красивая…       Уголки губ от комплимента, лишённого витиеватых эпитетов, поползли в стороны. Впрочем, вряд ли он способен был на искренние комплименты с целью растопить душу. Скорее прозвучавшие слова были констатацией факта. Да, он затащил в своё логово достойный образец и хвалился этим перед ней же самой, а вовсе не восхищался обликом. Не стоило тонуть в сиюминутных сантиментах.       Маринетт вытянула руку вперёд, прошлась пальцами по напряжённым плечам, вбирая подушечками тепло тела. В её сознании, присмиревшем от лестной похвалы, вновь пробудился прежний азарт, она повернулась боком и откинулась на спину, увлекая парня за собой. Шершавая ткань лежака неприятно колола спину, но потемневшие глаза стреляли в упор. Не до жалоб. Время получать по заслугам. Получать удовольствие.       Рука скользнула вниз, и пальцы уверенно обхватили твёрдый член. Маринетт чуть сжала его у основания, почувствовала усилившуюся дрожь, плавно повела ладонью вверх и с превеликим удовольствием вглядывалась в черты лица. Она наблюдала, как сильнее приоткрылись губы, как свелись к переносице брови, как по краю лба выступили крошечные капельки пота. Лука хотел её и это желание его преображало не меньше ярких прядей и пирсинга.       – Давай… – прошептала Маринетт.       Голос, низкий, властный, хрипловатый, будто бы простуженный, должен был стать магнитом, противиться силе притяжения которого бесполезно. Так и получилось. Лука наклонился ниже, уперевшись руками в ткань лежака по бокам от её лица. Их тела соприкоснулись. Горячая головка коснулась влажного, готового к продолжению входа и, не встретив никакого сопротивления, проскользнула внутрь, заставив вздрогнуть и тихо ахнуть. Маринетт, открываясь, выгнула спину и подалась бёдрами навстречу, и Лука вошёл в неё одним медленным, плавным, каким-то бесконечным движением. Он заполнил её полностью, без остатка, заняв всё пространство и вынудив вскрикнуть, но не от неожиданности или дискомфорта, а от шквала обострившихся донельзя ощущений.       – О, чёрт… – его голос сорвался на самый что ни на есть первобытный хрип.       – Да-а… – на выдохе протяжно прошептала Маринетт.       Лука начал двигаться. В его действиях не было место нерешительности, и с каждым толчком, с каждым новым стоном его ритм становился всё увереннее, стремительнее и даже отчаяннее. Он раскрывался, сбрасывал маски, с которыми давно сроднился, становился… собой настоящим. Его движения набирали силу, и казалось, он черпал энергию из вязкого воздуха, что обволакивал тела и чуть приглушал звуки. Но и Маринетт, даже оставаясь внизу, вовсе не была пассивна. Это было попросту невозможно с её-то дьявольской натурой. Ноги обвили бёдра Луки, ступни упёрлись в ягодицы, силой прижимая его к себе, заставляя входить глубже, до самого предела. Она тонко улавливала темп и время от времени навязывала свою игру, то ускоряясь и вздымаясь навстречу, то замедляясь, заставляя его замирать в самой глубине и тихо стонать от нетерпения.       – Да, так... Глубже… Сильнее…       Ногти впились в мужскую спину, настойчиво требуя выполнить просьбу. Маринетт дышала Луке в ухо, то покусывая мочку, то целуя шею. Он в ответ покрывал её скулы, виски, шею, плечи беспорядочными, жадными, влажными, развязными поцелуями, бормоча между что-то бессвязное.       Напряжение нарастало. Возбуждение разливалось огненными языками по всему телу, но острее всего ощущалось в глубине живота, где пульсировал, готовый разорваться на осколки, раскалённый шар. Маринетт, поцарапав спину, обвила руками шею Луки, сгруппировалась, приподнялась и заставила его перевернуться. Теперь она оказалась сверху, горделиво восседая на нём, как королева на троне. Она откинула голову назад, и её волосы тёмной волной рассыпались по плечам. Она начала двигать бёдрами, быстро поймав идеальный ритм, при котором член внутри неё задевал самые сокровенные, самые чувствительные точки, отчего хотелось уже не стонать – кричать.       Руки Луки инстинктивно легли на её талию, пытаясь направлять, но она отвела их, с силой прижав его запястья к лежаку над головой, тем самым окончательно лишая его возможности контролировать ситуацию. Он, смирившись с ролью покорного пленника, прикрыл веки, но вкусившая прелесть владычицы ситуации Маринетт не была согласна с таким раскладом.       – Нет, – с вызовом проговорила она, наклонившись так близко, что их губы почти соприкоснулись. – Смотри на меня.       Это была лучшая поза, чтобы показать и тело, и нрав во всей красе. Искушала Маринетт мастерски: наклонялась, чтобы вновь слиться в глубоком поцелуе, царапала грудь острыми ноготками, выпрямлялась, прогибаясь назад, позволяя любоваться собой – грудью, колеблющейся в такт движениям, и лицом, искажённым гримасой чистого, ничем не прикрытого наслаждения.       Она провела большим пальцем по своей влажной поцелуев нижней губе, потом медленно, с нескрываемым наслаждением, прочертила им же линию по щеке Луки, чувствуя, как он содрогается, а после опустила руку вниз, к месту их единения. Палец лёг ровно на бугорок клитора и принялся массировать его круговыми движениями.       – Решила свести меня с ума? – выдохнул он.       Ему осталось только безропотно подчинился воле Маринетт и смотреть на неё, не смея ни на миг отвернуться. Его глаза были полны удовлетворения, гордыни и похоти. Она ловила этот греховный взгляд и чувствовала, как пульсация внутри неё становится всё нестерпимее, как мышцы живота и бёдер напрягаются до предела от стремительных фрикций. Приближался оргазм, неумолимый, всепоглощающий, грозящий снести голову. Она перестала ласкать себя сама, поймала руку Луки и сосредоточилась на ощущениях, что дарили его пальцы, накрывшие лобок и действовавшие так, будто интуитивно понимали, что именно ей нужно. И чувства эти моментально подвели к грани, за которой привычный мир уже не существовал.       – Не останавливайся… – с трудом произнесла она. – Я… сейчас…       С губ успел сорваться последний полустон-полувздох, а дальше тело задрожало. Волны оргазма, сметающие всё на своём пути, разрывали изнутри, заставляли задыхаться и трепыхаться в крепких руках, чтобы потом обессиленно рухнуть на липкую от пота грудь, примиряясь с судорогой, что подчинила себе тело.       Лука, тяжело дыша, словно сам умудрился получить удовольствие от её свершившейся кульминации, на несколько секунд замер, а после осторожно продолжил движение. Но Маринетт быстро пришла в себя, и как только к ней вернулись силы вместе со способностью шевелиться, она приподнялась, сползла вниз и устроилась между его ног.       – Сюрпризы ещё не закон…       Договорить он не успел, ведь намерения стали ясны без слов. Она взяла его член в руку, чувствуя каждую выступающую венку. Он был как и прежде твёрд, ещё более горяч и прекрасен в своей отчаянно напряжённой готовности. Головка блестела от её смазки.       Не сводя с Луки томного, горящего торжеством взгляда, Маринетт нарочито медленно, почти церемониально, приникла к плоти губами, прочертила путь от основания к вершине и провела языком по головке, собирая выступившие солоноватые капли. Он резко дёрнулся, издал протяжный сдавленный стон, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но она от своих замыслов не отказалась.       Первый контакт был обманчиво нежным. Её губы накрыли головку и начали медленно двигаться, не спеша принимать член слишком глубоко. Но и этого было достаточно, чтобы почувствовать, как Лука напрягается, стараясь сдержаться. На языке оседал его острый мужской вкус, смешанный с её собственным мускусом. Она знала, что способна подарить незабываемое и ни с чем несравнимое удовольствие, и… делала это.       Губы двинулись дальше, пропуская член глубже сантиметр за сантиметром. Они создавали идеальное, влажное и тёплое кольцо, медленно скользящее по плоти и открывающее путь к нёбу и горлу. Маринетт расслабилась, чуть прикрыла веки и сосредоточилась на ощущениях: на горячей коже под её языком, на чувстве абсолютной наполненности, на хриплом дыхании. И чем больше стонов вырывалось из груди Луки, тем искуснее она становилась в своих действиях. Если поначалу она лениво скользила то вверх, то вниз, то сейчас чуть наклоняла голову, позволяя члену проникать запредельно глубоко, и подключала язык, вычерчивая им восьмёрки вокруг головки. Каждый раз, стоило плоти упереться в преграду, он вздрагивал, стонал и беспомощно впивался пальцами в край лежака, пока наконец не устроил руки на затылке Маринетт.       Она не унималась. Одной рукой она принялась мягко массировать основание члена, иногда переключаясь на яички. Пальцы другой направились вниз, к клитору, в надежде подарить самой себе ещё одну ослепительную вспышку. Ей нравилось это. Нравилась власть, которую она обрела, нравилась некая потерянность Луки от её напора и раскованности, нравился его вкус и его неподдельные реакции. Очередной стон вырвался из её горла, и вибрация прошла по всей длине его члена, заставив втянуть воздух сквозь стиснутые зубы.       Его бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу принимающему его рту. Маринетт, напротив, на миг отпустила член, но вовсе не для того, чтобы окончательно раздразнить. Она им любовалась. Глянцевый от напряжения, багровый, почти пульсирующий… Его хотелось принимать снова и снова, и она, бросив ошалелый взгляд, провела кончиком языка вдоль всей длины, а дальше вновь вернулась к более решительным действиям. Она снова погрузила член в рот, и на этот раз её движения стали быстрее, жаднее, требовательнее. Её губы плотно сжались, создавая вакуум, а язык работал почти яростно. Рука, сжимающая основание члена, синхронизировалась с движениями головы, создавая непрерывную стимуляцию.       Лука с трудом балансировал на грани. Его выдавали участившиеся стоны и пальцы, что вцепились в волосы.       – Сейчас...       Он не пытался отстраниться, но Маринетт на всякий случай плотнее сжала губы и ускорилась ещё сильнее, доводя до исступления. Он больше не мог ни говорить, ни двигаться, ни чего либо ещё, а способен был лишь принимать обрушившийся на него оргазм. Она почувствовала, как член напрягся до предела у неё во рту, а затем её горло заполнилось густой, горячей влагой, которую она вобрала в себя до последней капли. В ту же секунду и собственная промежность отозвалась кульминационными спазмами.       Когда пульсация стихла, Маринетт медленно, с едва различимым влажным звуком, отпустила уже обмякающий член, но не смогла отказать себе в удовольствии снова коснуться языком головки. Одарив Луку торжествующим взглядом, она, полностью довольная собой, приподнялась, перебралась через его ногу и устроилась на лежаке, вяло рассматривая тьму вокруг.       Послевкусие оказалось неожиданно приятным. Бросаясь без оглядки в столь сомнительную авантюру, Маринетт не ожидала ничего глобального. Да, неплохо было бы выплеснуть остатки агрессии, что упрямо оседали на дне души, но не более. Сейчас же ей парадоксально легко дышалось. Она не чувствовала себя использованной, хоть Лука вряд ли удостоил бы её чести прикоснуться к его телу ещё хотя бы раз. Она не чувствовала себя падшей оттого, что, как ни крути, отблагодарила его за услугу телом. Она ощущала свободу, точно решилась на интим без обязательств по собственной воле, а не под гипнозом прищуренных ледяных глаз.       Наивные иллюзии были излишни. Нет, никто не предложит ей выпить чашечку кофе, принять душ, остаться на ночь или хотя бы вызвать такси. Ей придётся приложить немало усилий, чтобы найти свои вещи, разбросанные по палубе и натянуть их на влажное от испарины тело. Было бы совсем чудесно подправить макияж и пригладить волосы, прополоскать рот или купить по дороге домой жвачку, чтобы стереть с языка вкус мужского семени, как назло прочно въевшийся. Резкая усмешка исказила губы. Вот она – её участь в изломанном мире, так старательно её отвергающем. Кому-то тёплые объятия после близости, ей – привычное одиночество. В подтверждение мыслей Лука, до этого расслабленно лежавший, зашевелился. Маринетт с готовностью сбежать с корабля сместилась к краю лежака и принялась усиленно вглядываться в пространство вокруг. Глаза выцепили футболку.       – Лежи, – рука Луки придержала её за бедро. – Я за сигаретами.       Воспротивиться она не посмела. Да и не смогла бы даже при сильном желании вновь ввязаться в спор. Разомлевшее тело возможность прилечь и не двигаться восприняло как благодать. И на долю секунды ей показалось, что она роскоши выпасть из бега времени достойна.       Лука вальяжно прошёлся по палубе, демонстрируя безупречную фигуру, причём не только Маринетт, но и наверняка немало обескураженным зевакам на набережной. Его невозмутимости можно было только позавидовать. Сама она, хоть и была надёжно спрятана за внушительной колонкой, испытывала желание прикрыться. Хотя бы от прохладного ветра. Проблему холода в два счёта решил вернувшийся Лука. Он плюхнулся обратно на лежак, щёлкнул зажигалкой, медленно затянулся, выпустил в воздух сизую струйку дыма и, зажав сигарету в зубах, обеими руками потянулся к Маринетт, чтобы притянуть её к себе. Неясно было, что ему вздумалось. Сигарета после секса виделась жутким клише, но сейчас казалась такой правильной, такой естественной, такой честной, словно иного расклада и быть не могло. Грудь Луки с каждой затяжкой плавно вздымалась – Маринетт чувствовала это движение щекой и успокаивалась. Горький дым, окутавший их седой пеленой, с непривычки щипал глаза, и она прикрыла веки.       – Хочешь?       Голос Луки вынудил посмотреть перед собой. Он протягивал ей выкуренную наполовину сигарету, а она лишь мельком взглянула на тлеющий уголёк. Всё внимание привлекли браслеты, обхватыающие левое запястье. Один из них, с рисунком в виде змеиной чешуи, слишком уж выделялся на фоне грубой кожи и металла прочих, но Маринетт неподобающие мысли прогнала. Моменты спокойствия в её жизни по пальцам можно было пересчитать, и лишиться одного из них, пусть и столь странного, не хотелось бы.       – Нет, – она поморщилась и мотнула головой.       Лука настаивать на приобщении к вредным привычкам не стал, молча затянулся ещё разок напоследок, так, словно пытался вобрать в себя весь оставшийся никотин, и швырнул окурок подальше за борт. Освободишься рука не медля накрыла холмик груди. Трактовать такой порыв можно было лишь одним способом, и Маринетт, чуть поёрзав и приняв более удобную позу, устроила ладонь на мужском бедре совсем рядом с пахом. Запястье по касательной задело член, и она готова была обхватить плоть, но инициатива так и осталась для неё недосягаемой. Её руку довольно мягко, но всё же неумолимо отвели в сторону, и стоило ей поднять глаза, как она встретила горящий изнутри алым пламенем взгляд – уверенный, полный животной жажды, такой, что у неё внутри всё ёкнуло и сладко заныло. Лука не говорил ничего. Он просто смотрел, и в этом взгляде читалось неугасающее желание обладать.       – Продолжим, – проговорил он.       Голос прозвучал низко, с хрипотцой. Он озвучивал не вопрос, а безапелляционную просьбу, обёрнутую в сталь. Просьбу, которой невозможно было ослушаться. Почти приказ. Уголки губ нервно дрогнули, и Маринетт сгруппировалась, чтобы перебросить ногу через мужское бедро и вновь устроиться сверху. Но Лука покачал головой.       – Не так, – коротко пояснил он, всё же коснувшись её ягодицы. – На пол. И повернись.       Сердце пропустило удар. Дальнейшие мысли она считала мгновенно, и была отнюдь не прочь их воплотить в жизнь. В конце концов, где, если не палубе с разбросанными обломками гитары? С кем, если не с Лукой Куффеном, который, казалось, наконец был доволен платой за поломку инструментов в полной мере? Медленно, с ещё не полностью растерянной грацией, Маринетт опустилась на колени, упёрлась ладонями в дощатый пол, соблазнительно выгнула спину и чуть раздвинула ноги. Прохладный воздух коснулся её влажной от нового витка возбуждения и почти пылающей от прежних страстей кожи.       Новое положение во многом заставляло полагаться на интуицию. Она видела лишь свои напряжённые пальцы, но чувствовала на себе взгляд, скользящий по линии её позвоночника и остановившийся где-то на ягодицах. Взгляд этот был столь же осязаем, как и прикосновения жаждущих рук, и это заставляло трепетать в предвкушении. Лука не спешил. Не бросался на неё, хоть и откровенно желал, что уже успел продемонстрировать. Он приближался медленно, чем распалял ещё сильнее. И лишь когда она в нетерпении попыталась оглянуться, на бёдра легли сильные руки. В его касании отчётливо улавливалась лёгкая дрожь от колоссальными трудами сдерживаемого желания.       – С этого ракурса ещё лучше, – прошептал он, наклонившись ниже.       Ногти требовательно впились в податливую плоть, посылая по всему телу импульсы, но Маринетт успела лишь коротко вздрогнуть от приятной остроты. Дальше Лука принялся осыпать её плечи горячими дерзкими поцелуями. Его губы обжигали, а язык оставлял на её коже мокрые дорожки, от которых мурашки бежали вниз, к пояснице, и глубже, к изнывающей от пустоты промежности.       – Ты создана для секса…       Его ладони сместились вперёд, к груди, и чуть сжали её. Большие пальцы нашли уже давно затвердевшие соски и принялись массировать их, то покручивая, по пощипывая и заставляя всё сильнее прогибаться в спине и издавать тихие, сдавленные стоны. Движения становились всё напористей, ощущения – всё острее, и Маринетт не выдержала – упёрлась лбом в сложенные на полу руки. Её своенравная сущность притихла, добровольно сдалась и отступила на дальний план. Но она не чувствовала себя игрушкой – лишь девушкой, готовой принять всё, что Лука пожелает ей дать.       – Для жаркого секса… Как мне нравится…       Его руки скользнули вниз, пальцы крепко ухватились за бёдра точно за добычу, что не имела никакого права ускользнуть, но появилось и новое ощущение – жар, исходящий от мужского тела. Лука пристроился к ней сзади. Маринетт чувствовала его горячий, упругий член у самого входа. Он проводил головкой по влажным складкам, собирая соки, дразня до крайней степени, но не торопясь входить.       Да, чёрт побери! Она была задумана творцом не для магических игрищ и гонок за камнями чудес, а для этих вот животных низостей. Для секса. Нет, не просто жаркого. Лука явно смилостивился и пощадил её слух. Для грязного и развратного. Жёсткого и беспринципного. Иначе стояла бы она сейчас на четвереньках, морщась оттого, что пол под коленями неимоверно жёсткий и в придачу грязный? Но ей отчего-то думалось не о том, чтобы найти положение покомфортнее, а о том, как бы побыстрее ощутить в себе член.       – Прошу... – выдохнула Маринетт, сама не узнавая свой голос, полный неподдельной мольбы. – Пожалуйста…       – Пожалуйста… что?.. – зазвучало над самым ухом.       Лука наклонился, прижался грудью к её спине и больше не двигался. Его дыхание обжигало шею. Она закусила губу, чувствуя, как по телу бегут мурашки. Она хотела, чтобы он прекратил эту пытку и подарил ей ощущение наполненности, но куда более ярким огнём горело желание её продолжать.       – Пожалуйста… – повторила она.       Это нехитрое слово сейчас казалось невероятно пошлым, ведь Лука явно понимал контекст и считывал реакции тела. Но он в ответ лишь тихо усмехнулся. Его член снова коснулся её, но на этот раз не возле входа, а выше, совсем рядом с набухшим клитором. Это было лёгкое, едва заметное давление, скорее намёк, чем прикосновение, но она вздрогнула всем телом, и из груди вырвался стон. Катастрофически мало. Ей не просто хотелось – жизненно необходимо было, чтобы он надавил сильнее, чтобы тёрся, чтобы…       – Скажи громче, – потребовал Лука. – И конкретнее.       – Во… – покорно начала Маринетт, но не смогла произнести ни слова.       Мысленно она давно кричала и даже попыталась напрячь связки, но голос сорвался, когда головка члена вновь прошлась по самому краешку клитора. Внутри всё сжалось от нетерпения.       – Во… – вдох дался с усилием. – Войди…       – Всё ещё тихо, – заметил Лука. – А если я сделаю вот так?       На этот раз он не просто коснулся, а ощутимо надавил на клитор, заставив резко выгнуться в спине и отрывисто вскрикнуть. Это было одновременно и невыносимое удовольствие, и мучительная пытка. И казалось, что зачинщик этого витка безумия был только рад. Он снова надавил головкой, на этот раз сильнее, заставив её тело затрястись в предвкушении. Она едва не рухнула на пол, но руки придержали её, заодно напомнив, кто сию секунду истинный хозяин положения.       – Так что мне сделать? – вновь зазвучал искушающий шёпот.       Маринетт нашла в себе силы на глубокий вдох, хотя в глазах стремительно темнело.       – Возьми меня! – просьба вырвалась почти истеричным криком.       Умолять, хныкать, кричать… Призывно раздвигать бедра шире, подаваться назад, ласкать саму себя в надежде хоть немного утолить жажду… – она была готова на всё, лишь бы одно сладкое издевательство сменилось другим.       – Возьми меня… Войди в меня… Пожалуйста. Я… Я больше не могу!       Последние слова она выкрикнула уже почти рыдая. Осипший голос обескураживал откровенностью настолько, что, казалось, даже воздух застыл от этой неприличной, инстинктивной мольбы. Наступила тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием. И лишь тогда Лука, упивающийся абсолютной властью, наконец, уступил.       – Хорошая девочка, – одобрительно прошептал он.       В следующее мгновение упругий член медленно, но неумолимо вошёл в неё, заполняя собой всё пространство, заставляя закричать уже от совсем других чувств – от счастья, от облегчения, от всепоглощающей, сладкой наполненности. Маринетт вскрикнула, уступая натиску, ноги задрожали от напряжения, пальцы судорожно вцепились в ворс ковра. Он был в ней. Весь. И был не просто горячим – обжигающим, будто внутри него пылал опасный огонь, готовый уничтожить весь этот проклятый мир. Плоть даже чувствовалась иначе – более живой, пульсирующей с новой неистовой силой.       – Этого хотела? – спросил Лука.       Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть к ощущениям, а затем начал двигаться. Сначала неспешно, будто заново узнавая её тело и старательно выверяя траекторию. Его движения были неглубокими, но чёткими. Он словно по наитию, играючи, нащупывал самые сокровенные, самые чувствительные точки внутри. С каждым новым точным толчком, с каждым глубоким проникновением Маринетт вздрагивала и тихо постанывала, теряя себя в ощущениях и даже не вспоминая о каких-то там рамках приличий.       Мужские руки всё сильнее стискивали ягодицы, направляя их себе навстречу. Ритм становился всё более властным, размашистым. Лука входил глубже, почти до самого основания, а затем выходил почти полностью, чтобы с новым, ещё более мощным толчком войти снова. Он вновь не спешил наращивать темп, но каждое движение доводило до исступления. Он брал её, и делал это так, как хотел сам. Он диктовал правила игры. А она… обманула бы себя, если бы заявила, что её такой расклад не прельщает. Когда-нибудь она, Маринетт Дюпен-Чен, которую мало кто воспринимал всерьёз, переломит исход, найдёт ключик ко всем загадкам вселенной и сама будет вершить чужие судьбы, но сейчас она так и останется в добровольном заточении. И заточение это для неё сладостнее любого проявления силы.       Одна ладонь Луки грубо давила ей на спину, вторая безжалостно мяла поясницу. Руки ныли от невозможности пошевелиться, кожу на коленях саднило от трения, и можно было шепнуть команду трансформации, призвать талисман удачи и показать вошедшему в раж Куффену, кто здесь главный. И ведь как удобно – никаких улик, если она вдруг не сдержит себя и ударит слишком сильно. Орудие преступления исчезло бы вместе с магическим обликом. Но ничего не предпринимать и позволить владеть ею так беспрепятственно, так самозабвенно, так дерзко – вот она, высшая форма власти над самой собой. Быть покорной и послушной в чужих руках – вот что заставляло её сущность скулить от наслаждения где-то в глубине.       – Да… Да…       Маринетт и сама не понимала, отвечала ли запоздало на вопрос, или же попросту не могла более сдерживать эмоций. Хотелось кричать, благо обстановка позволяла ей быть несдержанной и шумной. Она приподнялась на локтях, запрокинула голову и сама начала двигаться навстречу, чувствуя, как её внутренние мышцы уже начали судорожно сжиматься вокруг члена, пытаясь удержать его внутри. Лука верно расценил её призыв. Его движения стали мощнее и стремительнее. Теперь он работал в полную силу. Каждый размашистый толчок заставлял тело подаваться вперёд, а его бёдра с гулким, неприличным шлепком встречались с её ягодицами, и этот звук бесповоротно сводил с ума. Внутри нарастало знакомое, сладкое, тягучее давление, начинающееся где-то в глубине живота и растекающееся горячей волной по всему телу.       Лука убрал руку со спины и потянулся вперёд. Его пальцы вплелись в волосы, мягко, но уверенно ещё сильнее оттягивая голову назад, обнажая шею для поцелуев. Он слегка прикусил кожу, и Маринетт вскрикнула от неожиданной боли, смешанной с удовольствием. Другая его рука скользнула вперёд, под неё, и пальцы сразу нашли клитор, что реагировал даже на колебания воздуха, а не то что на активную стимуляцию.       – Порадуешь меня?.. – прозвучало над ухом. – Кончишь?..       Его пальцы начали виртуозно быстрые круговые движения, идеально дополняющие ритм толчков.       – Хочу снова это увидеть, – продолжил шептать Лука.       И этого оказалось достаточно. Волна оргазма накрыла с такой сокрушительной силой, что голову вскружило, а мир заволокло пеленой. Маринетт протяжно застонала. На её губы легли мужские пальцы, но они нисколько не заглушали звук, а лишь ещё раз демонстрировали, что в это мгновение она вся, целиком и полностью, принадлежала Луке. Её тело затряслось в непроизвольных конвульсиях. Всё внутри сжималось, пульсировало, горело, но он не останавливался. Пальцы не отпускали клитор, обостряя стимуляцию, бёдра продолжили мерные, глубокие толчки, подводя к ещё одной, более слабой, но не менее сладкой и продолжительной кульминации, которая выжала последние силы. И лишь когда она медленно обмякла, Лука напрягся сам.       Он вогнал в неё себя до предела и стремительно вышел, его пальцы впились в ягодицы почти до боли, из горла вырвался сдавленный рёв. Его тело билось в судорогах наслаждения, и она чувствовала, как пульсирует прижатый к её ягодицам член в такт отголоскам собственным ещё не до конца утихшим спазмам.       Не в силах больше удерживаться в напряжении, Маринетт вытянула ноги и легла грудью на пол. Тело отяжелело и стало мягким, как расплавленный воск. Лука рухнул на неё сверху, перенеся свой вес на руки. Спиной она чувствовала громкие удары сердца и сама никак не могла выровнять дыхание.       – Это... – она попыталась найти слова, но её разум отказывался работать.       – Лучше, чем бить гитары, – Лука закончил за неё фразу, ехидно усмехнувшись.       Эйфория от нескольких подряд оргазмов сменилась мелкой дрожью. Влажный воздух буквально вытягивал из разомлевшего тела тепло, кожа покрывалась мурашками, и Маринетт поёрзала, дабы согреться и заодно намекнуть внезапному любовнику, что пора заканчивать.       Нарастающий холод вкупе с вернувшимся разумом вынудили озадачиться поисками одежды. И сейчас, когда разом навалились и стыд, и вина, и злость за слабость, она, умом понимая, что обязана была дать отпор, а не затевать собственные игры с человеком, личность и возможности которого всегда оставались тайной, объективно могла уйти в чём угодно, лишь бы поскорее покинуть палубу. Даже пыльный кусок ткани, попавший в поле зрения, определённо сгодился бы. Но Лука проявил парадоксальную галантность, в которой Маринетт упрямо виделся подвох.       С чего бы ему подавать ей руку, чтобы подняться? С чего бы стряхивать соринки, прилипшие к её коленям? По законам жанра после случайного секса он должен был всем своим видом показывать, что отныне она его интересует ничуть не больше, чем кучка людей, столпившихся на набережной. Однако ему вздумалось пойти ещё дальше – он дождался, когда она натянет протянутую им футболку, и провёл ладонью по спутавшимся волосам. Тело против воли напряглось, когда пальцы задержались на шее, случайно коснувшись мочки уха. Лука наклонился.       – Но ни гитары, ни секс тебе не помогут, пока ты не починишь то, что тянет из тебя силы, – зашептал он.       Маринетт почудилась в его тоне неприкрытая угроза. Нет, он не испытывал её терпение, не шантажировал, хотя мог, не выдвигал требований, не ставил условий… Но знал. И бесполезно было отрицать. Она наклонила голову, вынуждая Луку убрать руку.       – Я могу помочь, – преспокойно продолжил он.       Маринетт поймала проницательный взгляд, выжигающий насквозь душу, но ни предположить, чем чревато раскрытие тайны, ни запаниковать от осознания собственной неосторожности не успела. Лука требовательно сжал её кисть и притянул к себе.       – Но нам нужно кое-куда отправиться, – проговорил он. – Сейчас.