Часть 7

Маленький английский городок Литл-Сноринг спал под одеялом ноябрьского тумана, когда Мелани Фостер в последний раз видела свою дочь. Эмили было восемь. Отец, Томас, умер за год до этого. Рак поджелудочной железы съел его за три месяца. Мужчина оставил после себя долги и женщину, которую разучил улыбаться. Мелани и Эмили остались вдвоём в доме с протекающей крышей и садом, заросшим крапивой выше колена. Эмили исчезла в четверг, шестого ноября. Она вышла в сад поиграть. Мелани готовила ужин и не слышала, чтобы кто-то входил во двор. Не слышала криков. Ничего, кроме шипения масла на сковороде. Когда она вышла в сад через пятнадцать минут, там никого не было. Полиция искала три недели. Прочёсывали лес, опрашивали соседей, проверяли всех сексуальных преступников на учёте в радиусе пятидесяти миль. Результат — ноль. Дело закрыли, и Литл-Сноринг быстро забыл о рыжеволосой девочке. Мелани не забыла. Она превратилась в тень. Ходила по улицам, останавливала прохожих, показывала фотографию, задавала одни и те же вопросы. Её лицо — когда-то красивое, с высокими скулами и зелёными глазами — стало серым, как декабрьское небо. Она перестала нормально есть, спать, мыться. Она не сдавалась. Словно обнюхивала каждый закоулок городка, каждый подъезд, каждую дверь. И однажды нашла. Это произошло случайно. Мелани сидела на скамейке у автобусной остановки, потому что силы кончились, а ноги подкашивались. Рядом присела женщина — полная, с красным лицом и сумкой, набитой продуктами. Они разговорились. Женщина жаловалась на жизнь, на мужа-алкоголика, на соседа, который «вечно шастается по своему двору ночами», не давая ей спать. — Какой сосед? — спросила Мелани без интереса, потому что всё вокруг потеряло смысл. — Да этот, поляк, кажется. Или венгр. Вечно угрюмый, ни с кем не общается. А по ночам… — она понизила голос, — по ночам у него вечно слышны крики ребенка. Разве так можно с детьми, ещё и с дочерью? Сердце Мелани забилось бешено. Она спросила адрес. В этом доме жил бывший заключённый, полиция уже его проверяла. Она помнила это, потому что адреса и имена всех подозреваемых выучила наизусть. И ее материнское сердце прямо сейчас разрывалось на части. Она пришла туда через час. Не дождалась утра, не позвонила в полицию — знала, что те не станут её слушать. Они уже всё решили: девочка мертва, дело закрыто, не тратьте наши ресурсы. Мелани перелезла через забор. Сад был запущен, как и её собственный, но здесь запустение пахло иначе. Сарай стоял в глубине участка, прижатый к кирпичной стене гаража. Дверь заперта на амбарный замок, но Мелани не стала с ним возиться. Она обошла сарай сзади и нашла окно — маленькое, затянутое грязной плёнкой. Она сорвала ее. То, что она увидела, заставило сердце застыть в груди. Внутри, на грязном матрасе, лежала Эмили. Прикованная цепью к железной трубе, вбитой в бетонный пол. Эмили не спала. Она лежала с открытыми глазами, но ни на что не реагировала. Когда Мелани выбила оконную раму и влезла внутрь - всё стало ясно. Ее малышка, ее ангелочек спала мертвым сном. Взгляд, когда-то ярких и живых голубых глаз, навсегда погас. Её тело, когда-то по-детски пухленькое и здоровое, превратилось в скелет. На ручках и ножках виднелись выжженные следы сигарет. Кожа была в порезах и ссадинах. Кровь даже не везде ещё запеклась. Местами расцветали багрово-синие отметины. А ее пальчики... Ее маленькие пальчики были неестественно вывернуты на правой кисти. Мелани стояла застыв ещё мгновение, а затем  подошла и, упав на колени, прижала к груди холодное тело дочери. — Я пришла, — тихо прошептала Мелани. — Мама здесь, солнышко. Моя милая, больше тебя не обидят. Не было криков отчаянья и слез. Только пустота там, где ещё недавно было сердце. А потом женщина услышала шаги. Со стороны дома. Кто-то шёл к сараю. Мелани не думала. Не строила планов, не оценивала риски, не просчитывала варианты. Она просто взяла первый попавшийся предмет — ржавую трубу — и встала за дверью. Когда мужчина вошёл, она оглушила его мощным ударом по голове. Он упал как подкошенный — крупный, лысый, с жирным лицом и мерзким запахом. Табак. Перегар. Пот. Эта туша была все ещё жива. Мелани с нечеловеческой силой затащила ублюдка в комнату к дочери, связала этого зверя его же ремнём и приковала к той же трубе, на которой висела цепь Эмили. Тварь очнулась через десять минут. Он попытался закричать, но Мелани уже заткнула ему рот грязной тряпкой — той самой, что валялась на полу, пропитанная мочой, кровью и ещё чем-то, о чём лучше не думать. Он с ужасом осознания смотрел на женщину. Он знал, кто она. Видел её фотографию в газетах, когда искали Эмили. Знал, зачем она здесь. Мелани смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме абсолютной, ледяной пустоты. Сначала она переломала ему пальцы на руках. Мужчина мычал сквозь кляп, тело выгибалось дугой, из глаз лились слёзы. Мелани не торопилась. Это не было жестокостью. Это было правосудием. Медленным, кровавым, необходимым. Потом — уши. Она отрезала их ножом, который нашла в кармане его куртки, — тем самым, которым он, вероятно, мучил Эмили. Кровь хлестала, заливая пол, смешиваясь с грязью и мочой этого ублюдка. Затем она сняла с него штаны. Она не сказала ни слова. Не оскорбляла, не кричала, не плакала. Просто делала то, что должна была сделать. Когда она отрезала его хозяйство, он закричал как резаная свинья, так громко, что кляп вылетел, и этот крик был таким мерзким, таким долгим, таким полным агонии, что, казалось, его услышал весь Литл-Сноринг. Мелани сунула отрезанный кусок мяса ему в рот. — Жри, — сказала она спокойно. Он плевался, давился, рыгал. Слезы и пот ручьями заливали его отвратительное лицо. Она сжала его челюсти рукой и держала, пока он не проглотил. Потом отрезала нос. Потом — веки, язык. Мать это делала словно в исступлении. Он умирал долго. Очень долго. Мелани сидела рядом и смотрела, как жизнь уходит из его глаз, как зрачки расширяются, как последний вздох вырывается из изуродованного рта. Крики, конечно же, услышали. Соседи вызвали полицию, и та прибыла через двадцать минут — слишком поздно для этого подонка. Мелани сидела рядом с телом дочери, держа её за руку, и не сопротивлялась, когда полицейские оттащили её. На суде она была с отсутствующим взглядом; в нём уже не было ни страха, ни боли. Только пустота.