Глава 4. Спокойствие лица при полном отёке

Роща у храма Фудзикасане не выглядела местом, где человеку стоит заранее выбирать, на каком боку удобнее задыхаться. Снаружи всё было слишком аккуратно, слишком мирно и слишком красиво для неприятностей такого сорта. Лианы глицинии свисали с тёмных ветвей длинными тяжёлыми кистями, почти касались влажной земли, и весь воздух под пологом был сиренево-белым не по цвету, а по плотности сладкого запаха, который висел между деревьями и не уходил ни вверх, ни в стороны. Почва под ногами оставалась сырой, пружинистой, местами с чёрными влажными впадинами, где вода не стояла лужей, а держалась внутри самого грунта. Листва смыкалась так густо, что ветер сюда заходил лениво и почти сразу умирал, так и не вычистив цветочную пыль из воздуха.  Слева от тропы тянулась низкая каменная ограда храма. Дальше, выше по склону, между стволами виднелись три фигуры в форме патруля Корпуса. Не рядом. И не так далеко, чтобы их можно было не учитывать. Они стояли на достаточном расстоянии, чтобы не слышать шорох ткани на рукаве, но увидеть походку, линию плеч, наклон головы и любую человеческую слабость, если та решит вылезти наружу в неподходящий момент. Все трое держались по уставу. Ноги расставлены устойчиво. Руки не болтаются. Взгляд не мечется. Ни один не шёл вниз, ни один не окликал, ни один не делал вид, будто присутствует тут случайно.  Наруто остановился перед началом тропы и посмотрел на рощу так, как смотрят на еду, которую не хочется пробовать, но отказаться уже поздно.  — Ну конечно, — сказал он негромко. — Почему бы и нет. Красивые цветочки, влажный воздух, дистанционное осуждение от трёх неизвестных людей на склоне. Очень располагает к прогулке.  Старший патруля, стоявший ближе всех к тропе, но всё ещё не ближе регламентной дистанции, коротко склонил голову. Лицо у него было молодое, но уже слишком собранное для своего возраста, а голос — вежливый настолько, что вежливость тут же становилась неудобной.  — Роща безопасна, господин Столп. Для демонов она непроходима.  Наруто перевёл на него взгляд.  — Удивительное совпадение. Меня как раз не очень интересовало мнение демонов.  Второй патрульный, чуть ниже ростом и заметно моложе, дёрнул уголком рта, но тут же выпрямился, будто сам себе дал подзатыльник изнутри.  Старший продолжил тем же ровным тоном:  — По протоколу мы не приближаемся и не вмешиваемся, если Столп пересекает зону самостоятельно.  — Очень удобно, — сказал Наруто. — То есть, если я захочу величественно смотреть в даль и молчать, вы сочтёте это признаком глубокой внутренней дисциплины, а не того, что мне не хочется разговаривать.  Третий патрульный, тот, что стоял левее и был, судя по тяжёлому неподвижному лицу, самым старшим после говорившего, ответил без улыбки:  — Обычно это совпадает.  — Прекрасно. Значит, сегодня у нас будет праздник совпадений.  Он сказал это легко, но уже в следующую секунду почувствовал, как сладкий запах с края рощи подполз ближе и ударил в нос плотнее, чем прежде. Не как аромат. Как липкая взвесь, которая садится на слизистую и остаётся там. Он пока ещё стоял снаружи. Только вдыхал с края. И уже этого оказалось достаточно, чтобы внутри носа появилась тупая тяжесть, а где-то глубже, у корня языка, кольнуло так, будто он вдохнул не пыльцу, а очень мелкий острый порошок.  Наруто не поднял руку к лицу. Не поморщился. Только чуть медленнее выдохнул.  Старший патруля наблюдал внимательно.  — Вам сопроводить…  Наруто перебил его сразу:  — Нет.  Это вышло короче, чем он хотел, и жёстче, чем требовал обычный отказ. Зато глубже говорить было уже неприятно.  Старший патруля замолчал.  Теперь давление в разговоре сдвинулось. Пока они объясняли правила, они держали позицию уставом и тоном. Одно короткое «нет», сказанное без места для продолжения, вернуло верх Наруто — по крайней мере снаружи. Главное было не испортить это следующей секундой.  Он выпрямил спину, опустил плечи и сделал первый шаг под полог.  Сначала подошва коснулась влажной земли.  Потом вес пошёл вниз.  Потом воздух сменился полностью.  Это произошло не постепенно, не красивым нарастанием, а слишком быстро для такой мелочи, как цветочная пыльца. Сладость запаха стала гуще. Нос внутри налился, будто слизистую кто-то изнутри прижал мокрой тканью. Через вдох горло уже не просто саднило. Оно начало стягиваться. Веки потяжелели, и в глазах сразу выступила влага — не от чувств, а от тупой химической дряни, которая решила, что с его телом можно разговаривать без разрешения.  Наруто сделал второй шаг. Потом третий.  И понял телом, не мыслями и не теориями, что проблема не в запахе, не в раздражении и не в обычном недомогании, которое можно переждать, ругаясь в процессе. Проблема была серьёзнее и гораздо быстрее. Носовые ходы набухали прямо сейчас. Воздух входил уже хуже. Гортань внутри сжималась так, будто там медленно, но уверенно затягивали петлю. Глаза начали слезиться сильнее, и слёзы, вместо того чтобы красиво блестеть, неприятно собирались по нижнему веку и норовили сорваться вниз.  Он не остановился.  Не потому, что так было умнее для тела. Для тела умнее было бы развернуться, отойти назад, плюнуть на чужой миф и продышаться где-нибудь подальше от этой душистой мерзости. Но на склоне стояли трое. Они смотрели. Они оценивали не состав его крови, не работу слизистых и не степень сужения дыхательных путей. Они видели силуэт. Походку. Лицо. И если этот силуэт сейчас согнётся, закашляется, хватанёт воздух ртом и упрётся ладонями в колени, то вся тщательно собранная легенда треснет не по краю, а посередине.  Наруто чуть прижал язык к нёбу.  Сжал челюсти ровно настолько, чтобы не дрожали губы.  Поднял взгляд не на цветы, не на землю, не на патруль, а туда, где за рощей виднелся более светлый просвет между стволами.  Шёл медленно.  Со стороны это могло сойти за собранность. За глубоко контролируемое дыхание. За ту самую молчаливую сосредоточенность, которой в этом месте почему-то приписывали почти священное значение. Изнутри всё было гораздо прозаичнее: если вдохнуть чуть глубже, горло схлопывалось сильнее; если дать себе резкий выдох, кашель сразу подскочит к основанию языка; если поднять руку к лицу, слёзы заметят даже с их дистанции, а дрожь пальцев выдаст всё раньше, чем он успеет придумать новую красивую ложь.  Склон позади оставался тихим.  Потом, когда он прошёл с десяток шагов, оттуда всё-таки донёсся шёпот. Не настолько громкий, чтобы его специально слышали, но достаточный, чтобы сырая тишина рощи подхватила слова и донесла их между стволами.  — Ровно идёт.  — А ты чего ждал.  — Ничего. Просто говорю.  — Не говори.  — Почему.  — Потому что ты всегда говоришь лишнее.  Наруто не повернул головы.  Хорошо. Пусть обсуждают походку. Пусть видят ровную спину. Главное — не дать им увидеть, что под этой спиной внутри уже всё занято более срочными делами.  Четыре следующих шага дались хуже. Воздуха не хватало не резко, а мелко и унизительно. Каждый вдох приходилось брать узко, через суженные проходы, почти по щели, будто он не дышал, а процеживал воздух сквозь собственное воспалённое горло. Лёгкие от этого не наполнялись по-настоящему. В груди накапливалась тяжесть. В висках начал биться пульс — не боль, а неприятный плотный стук, который быстро становился отдельным фоном. Кожа лица разгорелась, и от этого особенно остро захотелось хотя бы раз потереть глаза.  Нельзя.  Он моргнул медленно. Слеза всё-таки сорвалась и скользнула к виску. Хорошо. Не вниз по щеке. С такой дистанции это могло сойти за влажный воздух или блик. Но вторая пошла уже хуже, и приходилось держать веки чуть уже, чтобы не дать влаге быстро набежать на ресницы.  Из-за ближайших лиан воздух стал ещё тяжелее. Здесь глициния цвела гуще. Кисти свисали почти до уровня плеч, и пыльца в этой сырой неподвижности не летала облаками. Она лежала на поверхности всего — на листьях, на тёмной коре, на влажной коже рук, на вороте, на волосах, если дать ей шанс. Наруто почувствовал, как мелкие частицы оседают на шее и у линии челюсти. Там, где пота было чуть больше, липкость сразу усиливалась.  Кашель поднялся внезапно.  Сначала как щекотание за грудиной.  Потом выше.  Потом к горлу.  Он сжал зубы сильнее. Язык упёрся в нёбо до боли. Подъязычные мышцы от напряжения дёрнулись. Глотательный рефлекс попытался сработать сам, но он задавил его усилием, от которого свело челюсть. Кашель не ушёл полностью. Он остался где-то в переходе между трахеей и гортанью, злой, живой, готовый рвануть наружу при первом глубоком вдохе.  Наруто не дал себе глубоко вдохнуть.  Он перешёл на почти смешной, почти жалкий с виду, но единственно возможный ритм: короткий поверхностный вдох через нос, насколько тот ещё пускал, потом длинный, медленный, беззвучный выдох. Не для красоты. Для того чтобы не раскачать поток сильнее. Чтобы не загнать аллерген ещё ниже. Чтобы не разорвать маску собственной паникой.  Позади снова послышалось:  — Даже не оглянулся.  — Столпы не оглядываются.  — Ты откуда знаешь.  — Потому что если бы каждый оглядывался, их бы не звали Столпами, их бы звали нервными людьми с мечами.  У младшего в голосе мелькнула короткая неловкая смешинка, но он тут же притих.  Наруто шёл дальше.  Ему нужно было не много. Только дойти до края рощи. Только сохранить лицо. Только не упасть в линию их взгляда. Ничего особенного. Обычный день.  Шаг.  Пятка не ставилась первой. Он сознательно держал центр тяжести чуть впереди, ближе к передней части стопы, потому что вестибулярный аппарат уже начинал работать хуже. Мир не крутился. Это было бы даже слишком милосердно и очевидно. Нет. Он просто слегка уезжал в сторону на каждой второй перестановке ноги, и исправлять это приходилось не глазами, а мышцами корпуса, которые держали позвоночник в одной линии. Внешне походка оставалась ровной. Изнутри она состояла из постоянных мелких коррекций, почти невидимых, но дорогих.  Шаг.  Горло стало уже. Он понял это не умом, а по звуку собственного вдоха. Раньше его почти не было слышно. Теперь на конце каждой короткой порции воздуха появлялся тонкий шершавый призвук, будто внутри что-то тёрлось о воздух и злилось на сам факт, что его заставляют работать.  Шаг.  Слёзы уже не удавалось удерживать полностью. Они стояли в глазах плотной плёнкой, и светлый просвет впереди немного расплывался. Хорошо, что патруль далеко. Плохо, что далеко не значит слепой.  Сбоку из-за ствола послышался скрип сандалии по мокрой земле. Один из патрульных немного сместился на склоне, вероятно, чтобы не потерять обзор. Наруто уловил это только по звуку и не дал себе отреагировать ни головой, ни плечом.  Тот же молодой голос прошептал:  — У него лицо вообще не двигается.  Старший ответил так тихо, что слова почти растворились в листве, но всё же дошли.  — Смотри на шаг, а не на лицо.  — Я и смотрю.  — Тогда молчи.  Вот это было неприятно. Значит, они не просто глазеют на красивый силуэт. Они оценивают походку. Опору. Контроль. Темп. Всё то, что тело сейчас держало на чистом упрямстве и мышечной дисциплине, пока слизистые внутри пытались устроить показательное восстание.  Наруто опустил плечи ещё на волос, чтобы убрать лишнее напряжение из шеи. Подбородок не задирал. Взгляд держал вперёд. Руки свободно у бёдер, но не болтаются. Ни одного лишнего движения к лицу. Ни одного звука.  Он не говорил, потому что не мог себе этого позволить.  Любое слово потребовало бы открыть рот, глубже втянуть воздух, расшевелить гортань, а это означало либо кашель, либо хрип, либо то и другое сразу. Молчание сейчас было не стилем и не позой. Это был протокол выживания, в который тело пришлось затолкать насильно.  Тропа мягко повернула между двумя толстыми стволами. Здесь обзор патруля на секунду ломался лианами и тенью, но не исчезал полностью. Он видел это краем глаза по тому, как фигуры на склоне то частично пропадали за цветами, то возникали снова. Ещё не время.  Отёк внутри горла усилился настолько, что один вдох прошёл почти вхолостую. Воздух вошёл, но объёма не дал. В груди сразу вспыхнул короткий голодный спазм. Диафрагма дёрнулась сама, требуя большего. Наруто остановил этот порыв не красотой воли, а техникой попроще и грубее: чуть больше напряжения в животе, меньше движения верхней грудной клеткой, выдох длиннее. Тело ругалось всей своей физиологией. Он не отвечал.  Пульс в висках уже бил так, будто кто-то упорно стучал изнутри двумя пальцами по обе стороны головы. Кожа лица горела. Губы начали сохнуть, хотя воздух был влажным до липкости. В основании носа всё распухло настолько, что следующая порция воздуха прошла с мерзким свистящим трением. Если бы кто-то сейчас стоял рядом, услышал бы. На склоне, вероятно, нет. И всё же рисковать было нечем.  Он слегка разжал зубы — только на ширину тонкой щели — и выпустил выдох без звука. Потом снова сомкнул челюсть.  Позади, через несколько деревьев, старший патруля сказал:  — Видишь.  Младший ответил сразу:  — Что.  — Ничего лишнего.  — Он просто идёт.  — Именно.  — Я тоже так могу.  Третий патрульный вмешался впервые за долгое время, сухо и без всякого сочувствия:  — Иди. Посмотрим, сколько шагов ты так пройдёшь, когда на тебя смотрят.  После этого младший замолчал.  Наруто сделал ещё шаг, и на этом шаге носок зацепился за приподнятый корень. Не сильно. Достаточно, чтобы тело захотело резко дёрнуть равновесие. Он не позволил. Перенёс вес вперёд, принял микросбой коленом, напряг низ живота, и со стороны всё могло сойти за заранее предусмотренный более мягкий перенос. Изнутри же это стоило дорого: на таком кислородном пайке любая лишняя коррекция била сильнее, чем обычный полноценный шаг.  Край рощи стал ближе. Видно было уже не только свет, но и более сухую землю за последней линией лиан. Ещё немного. Буквально несколько десятков шагов. И именно тут тело, почувствовав близость конца, решило, что теперь можно начать разваливаться быстрее.  Кашель вернулся сразу в полном объёме.  Не маленькой щекоткой. Не предупреждением. Настоящим толчком снизу, оттуда, где диафрагма уже устала подчиняться. Глотка сжалась. Нос почти перестал участвовать в дыхании. Глаза залило окончательно. Мир не исчез, но границы предметов стали мягче. Наруто почувствовал, как одна слеза всё-таки пошла по щеке вниз, и это было почти обиднее удушья.  Он не поднял руку.  Не замедлил шаг.  Только сократил амплитуду вдоха ещё сильнее, до почти неприличной мелочи, и начал считать не цифрами, а длиной выдоха. Пока выходит ровно — лицо живёт. Пока лицо живёт — легенда стоит. Пока легенда стоит — трое на склоне не бегут вниз с вопросами и подозрениями.  Один из них, похоже, всё же что-то заметил, потому что младший снова зашептал:  — Он бледный.  Старший ответил после паузы:  — Не с этой дистанции.  — Я вижу.  — Ты фантазируешь.  — А если нет.  — Тогда это не наше дело, пока он идёт сам.  Вот это было полезно и мерзко одновременно. Значит, даже если они что-то заподозрят, регламент всё равно держит их на месте. Пока он не упадёт у них на глазах. Пока не подаст явный сигнал бедствия. Пока не разрушит образ настолько, что они вынуждены будут признать увиденное.  Наруто не собирался давать им этот подарок.  Последний участок был самым тяжёлым. Не потому, что стал длиннее. Потому что закончился запас удобного притворства. Каждая секунда теперь требовала отдельного усилия. Каждый вдох приходилось проталкивать через набухшие проходы. Каждую микросудорогу в горле — топить, не давая ей выйти кашлем. Каждую слезу — терпеть, не стирая. Лицо он держал неподвижным уже не за счёт спокойствия, а за счёт почти деревянной фиксации мышц. Скулы затвердели. Челюсть ныла. Вокруг рта всё стало горячим и немного онемевшим одновременно.  Но шаг оставался шагом.  Не бег. Не шатание. Не срыв.  Когда он дошёл до последней линии цветущих лиан, патруль на склоне частично потерял прямой обзор из-за поворота рельефа. Это было видно по тому, как стволы наконец начали пересекать линию между ним и фигурами плотнее. Ещё два шага — и угол станет хуже. Ещё три — и они будут видеть только верх плеч и часть головы.  Эти три шага он сделал почти вслепую.  Первый — ровно.  Второй — с коротким провалом воздуха, от которого в груди всё сжалось в плотный ком.  Третий — уже на грани.  Нога вышла на более сухую почву за рощей. Колено тут же захотело согнуться глубже положенного. Опора ушла на миг, и тело начало валиться вперёд не как в красивом финале долгого пути, а как обычный человек, который дошёл и сейчас глупо клюнет носом в землю.  Наруто успел выбросить руку в сторону.  Ладонь ударилась о влажный ствол у самого края рощи. Кора под пальцами была холодной, шероховатой, с липкой пыльцой в бороздках. Он принял вес не на руку полностью, а распределил его так, чтобы со стороны это не выглядело падением. Спина выровнялась ещё раз. Подбородок остался на месте. Ноги на долю секунды дрогнули, потом собрались.  Только после этого линия взгляда патруля окончательно сломалась о стволы и рельеф.  Секунда.  Ещё одна.  Никто больше не видел его лица.  И тогда маска кончилась.  Выдох вырвался первым же движением — рваный, хриплый, с таким жёстким свистом внутри, что самому стало мерзко это слышать. Следом пришёл кашель — сразу глубокий, болезненный, уже не подавляемый, выбивающий корпус вперёд. Он согнулся, но руку от ствола не убрал, потому что ноги ещё держали плохо. Один толчок. Второй. Третий длиннее. Горло ободрало так, будто внутри прошлись жёсткой щёткой. Из глаз полило уже без всякой маскировки. Нос почти не работал. Воздух приходилось брать через рот, коротко и плохо, а от этого бронхи сводило ещё больше.  Наруто упёрся лбом в предплечье, прижатое к стволу, переждал новый спазм и попытался не сползти вниз.  — Вот же дрянь, — выдавил он сипло, когда между кашлем появилась крошечная щель для слов. — Цветочки, мать их так… Просто цветочки.  Никто не ответил.  Он и не ждал.  Сейчас нужно было не драматизировать и не играть. Нужно было вернуть телу хотя бы минимальную проходимость воздуха. Наруто развернулся боком к стволу, чтобы меньше напрягать грудную клетку, немного приподнял подбородок, не запрокидывая голову, и начал дышать короткими рваными порциями через рот. Это не было красиво и не походило на ту правильную дисциплину, которой восхищались на склоне. Зато позволяло не захлебнуться следующим кашлем. После двух таких вдохов он дал себе длинный медленный выдох. Потом ещё один. Потом попытался прикрыть рот и взять воздух носом. Не вышло. Снова рот. Снова хрип.  Слёзы текли уже не от боли и не от чувств, а потому что слизистые были заняты своей биохимической войной и не спрашивали разрешения. Он тыльной стороной запястья быстро провёл под глазами, потом сразу убрал руку: привычка помогать себе руками была сильной, но пыльца на коже и на коре никуда не делась, и тереть лицо сейчас означало только размазать по себе ещё больше этой душистой отравы.  Кашель снова подступил. Наруто заранее напряг живот, открыл рот и не стал сдерживать. Два коротких толчка вышли наружу хрипло. Третий сорвался длиннее, с неприятным свистом на конце. Потом, наконец, появилось немного настоящего воздуха, пусть мало, пусть грубо.  Он медленно отлепился от ствола и выпрямился. Не полностью. Настолько, насколько позволяло состояние без новой волны удушья. Плечи дрожали мелко. Челюсть всё ещё была сведена остаточным напряжением. На шее под кожей неприятно бился пульс.  Позади, за деревьями, на склоне, патруль оставался на месте. До него теперь доносились только обрывки далёких голосов.  — Видишь его.  — Нет. Закрыли стволы.  — Ждём.  — Да.  Ждут. Конечно. Потому что так положено. Потому что Столп, если он действительно Столп, либо сам выйдет дальше, либо не позовёт. Потому что регламент любит легенды не меньше, чем люди.  Наруто медленно вдохнул ещё раз. На этот раз чуть лучше. Отёк не ушёл. Горло всё ещё было узким, раздражённым, лицо — горячим, глаза — опухшими от слёз. Но самый острый край приступа прошёл, потому что линия пыльцы осталась позади, а воздух здесь, за рощей, хоть и хранил сладковатый след, уже не давил так, как под пологом.  Он опустил руку к вороту, не касаясь шеи напрямую, оттянул ткань на груди, давая коже хоть немного прохлады, потом отпустил. Проверил стойку. Ноги слушались. Слабо, но слушались. Спина выпрямилась. Подбородок вернулся на место. Если бы сейчас кто-то внезапно вышел из-за края рощи, он уже не выглядел бы умирающим. Максимум — очень недовольным человеком после слишком долгой прогулки.  — Значит, так, — сказал он хрипло и тихо, стоя к роще вполоборота. — Через это проходить можно. Жить в этом нельзя. Запомнили.  Слова царапнули горло, и он тут же пожалел, что вообще открыл рот, но сказанное уже висело в воздухе, никому особенно не нужное, кроме него самого.  Он подождал ещё немного, пока дыхание не перестало срываться на каждом втором выдохе. Потом отошёл от ствола на два шага. Потом ещё на один. Колени больше не проваливались. Центр тяжести вернулся. Мир не плыл. Лицо, правда, наверняка выглядело так, будто его сначала отхлестали пыльцой, потом варили на пару, а потом заставили делать вид, что всё в порядке. Но патруль этого уже не видел.  Наруто обернулся на рощу только один раз.  Снаружи она опять казалась тихой. Цветущей. Почти благостной. Именно такой дрянью и бывают самые вредные вещи: стоят красиво, пахнут сладко, а потом пытаются закрыть тебе дыхание изнутри.  Он криво усмехнулся, тут же поморщился от боли в воспалённом горле и пошёл дальше, уже вне линии чужих глаз.  Роща осталась позади.  Легенда тоже осталась целой.  А вот тело теперь знало цену этой красоты слишком подробно.