Чувства

Фадиме резко открыла дверь дома и, не глядя, стянула с себя уличную обувь, в ней давно неприятно хлюпала вода, а любимые пижамные штаны липли к ногам, холодные и тяжёлые. Она сбежала. Оставила его одного у могилы отца. Сердце билось где-то в горле, бешено, и она уже не понимала, то ли от слов мужа, то ли от этого дурацкого бега под дождём. Их игра в семью заходила слишком далеко. Голова тяжело гудела, пытаясь отделить реальность от фальшивого брака, в котором они оба застряли, как в капкане. Куртка полетела на ближайшую тумбочку. Позже, позже повесит сушиться, когда сможет хотя бы дышать ровно. Тапочек её размера, как всегда, не оказалось, поэтому она натянула обувь мужа и почти бегом направилась в спальню: переодеться, согреться, не заболеть после такой погоды. В носу всё ещё стоял запах сырой земли, перед глазами стояла могила отца Исо и его лицо - такое, каким она его ещё никогда не видела. Она знала, что делала. Прекрасно понимала: каждым своим словом, каждым шагом она отталкивала его от себя. Но по другому не могла. Ей нужно было обрубить эти чувства, которые начали прорастать где-то глубоко, вопреки всем договорённостям. Они же договаривались: друзья, товарищи, никаких иллюзий. Исо сам сказал, что никогда не посмотрит на неё как на девушку, а теперь… ревнует? Больно ли ему, потому что она сбежала? Фадимезажмурилась изо всех сил, стиснула пальцами корни волос, словно надеялась выдернуть лишние мысли вместе с ними. Фуртунчик явно сходила с ума, и она ничего не могла с этим поделать. Горячие капли воды наконец-то заструились по телу, согревая после ледяного ливня, и Фадиме позволила себе на минуту расслабиться, закрыв глаза. Интересно, Исо уже вернулся? Или всё ещё стоит там, под дождём, у могилы отца? Закопал свои слова вместе с чувствами? Злится? Она глубоко вздохнула и вдруг почувствовала, как по щекам потекли слёзы — горячие, обжигающие, похожие на воду из душа. Им нельзя. Нельзя чувствовать, хотеть, надеяться. Скоро посадят Шерифа, откроется тайна, и они разведутся, так же неожиданно, как и поженились. Он навсегда забудет дорогу в Кочари, она дорогу в Фуртуну. Заживут каждый своей жизнью. Она найдёт нового мужа, проведёт ночь хны и наденет белое платье для любимого из своих земель, как мечтала её мама А он? У него тоже появится жена? Заведёт детей? Будет ли смотреть на них с той же теплотой, с какой смотрел на неё? Фадиме вышла из ванной и замерла, прислушиваясь к звукам в доме. На кухне кто-то гремел посудой. Оруч, скорее всего, давно спит, значит, вернулся Исо. Сердце снова сорвалось в галоп. Она решительно направилась в сторону кухни, но в последний момент ноги будто приросли к полу и она остановилась, не в силах сделать ещё шаг. — Невестка? — новое прозвище резануло слух, и Фадимеудивлённо подняла голову. У островка стоял сонный Оруч, что-то помешивая в кружке. — Ты чего стоишь? Проходи. — Я думала, это Исо, — выдохнула она, машинально сжав пальцы в замок — привычка, которая всегда выдавала её смущение или неловкость. Но на кухню всё же зашла и села напротив парня. — Ты же спал? — Спал, — Оруч зевнул, прикрывая рот ладонью. — Но когда вы ушли на ночную прогулку, так громко хлопнули дверью, что весь дом затрещал… Я и проснулся. Фадиме виновато улыбнулась краешком губ, вспоминая, как сама же с силой толкнула дверь, а потом получила от мужа осуждающий взгляд: мол, даже его любимые мама и бабушка могли это услышать. — А где Исо? — спросил Оруч. — Он не вернулся? — Нет. Наступила тишина — тяжёлая, плотная, как тот самый воздух перед грозой. Оруч словно ждал, что Фадиме сама расскажет причину отсутствия брата, а она лихорадочно искала предлог, чтобы уйти обратно в комнату. Когда парень понял, что откровений не дождётся, решил идти в наступление. — Вы поругались? — спросил он напрямик. — Я бы не назвала это ссорой, — Фадиме осторожно подбирала слова, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Возможно, я просто спустила его с небес на землю. И я не знаю, как он на это отреагирует. С каждым её словом в глазах Оруча разгоралось всё больше вопросов. И Фадиме, может быть, хотела бы ему всё рассказать, но фиктивном браке знала только Ширин, и эта тайна душила её с каждым днём всё сильнее. Но нельзя. Не сейчас. — Всё нормально, — сказала она, поднимаясь. — Я просто его дождусь. Девушка уже взялась за косяк, чтобы выйти, когда голос Оруча остановил её: — Фадиме. Она обернулась. — Я долго не верил в искренность вашего брака, — сказал он медленно, словно каждое слово давалось с трудом. — Считал, что в этом есть какая-то тайна. Но в связи с последними событиями я понял… вы любите друг друга. Ноги вдруг стали ватными, отказываясь держать. Фадиме вцепилась в косяк побелевшими пальцами, но Оруч, кажется, не замечал её состояния. — И если ты стараешься этого не показывать, — продолжил он, глядя куда-то в сторону, — то мой брат горит от любви к тебе. Я рад, что ты появилась у него. Несмотря на все трудности и обстоятельства, которые были и, возможно, ещё будут на вашем пути. Я хотел бы быть как вы… забрать Элени себе. Но не могу. — Из-за тайны? — голос Фадиме прозвучал тихо, почти шёпотом. — Она действительно будет ненавидеть тебя? Парень кивнул и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Но Фадиме всё ещё стояла на месте, внутри неё шевелилось сомнение, которое она никак не могла подавить. — А Исо? — спросила она. — Он действительно не знает о тайне? Оруч слабо кивнул, не оборачиваясь. И в душе девушки поселилась тяжёлая, липкая тревога. Оставаться на кухне больше не хотелось, и она наконец направилась в спальню. Расстелила место для мужа, легла на свой край и замерла в темноте, прислушиваясь. Слышала, как старший брат мужа копошится на кухне: моет стакан, убирает в ящик, выключает свет. Потом его шаги затихли в коридоре. Фадиме смотрела в окно, наблюдая за каплями, которые медленно ползли по стеклу, догоняли друг друга и срывались вниз. Она пыталась успокоить разбушевавшееся сердце, унять дрожь в руках, но волнение только росло. В конце концов она не выдержала. Резко села на кровати, намереваясь пойти искать Исо, но в тот же миг услышала, как открылась входная дверь. Фадиме мгновенно нырнула под одеяло, замерла, стараясь дышать ровно и глубоко так, словно спала уже целую вечность. Сердце, предатель, колотился где-то в ушах, но она надеялась, что в темноте этого не разглядеть и не услышать. Шаги мужа приближались к спальне. Фадиме зажмурилась, чувствуя, как воздух в комнате становится другим, более плотным, наполненным его присутствием. Она не знала, что скажет, когда он войдёт. И боялась открыть глаза. Дверь открылась, послышался тяжёлый выдох, будто парню стоило огромных усилий просто переступить порог. Фадиме замерла, даже дышать перестала, чувствуя, как каждая клеточка тела натянулась в ожидании. Он тихо прошёл к шкафу, едва слышно открыл дверцы, достал одежду и так же бесшумно направился к выходу. Несмотря на закрытые глаза, она прекрасно представляла эту картину: его усталые движения, мокрые волосы, может быть, всё ту же футболку, прилипшую к плечам. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, и только тогда Фадиме позволила себе выдохнуть, глубоко, прерывисто, как если бы всё это время держала воздух в лёгких. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя лежать неподвижно, притворяясь спящей. В ванной тихо шумела вода. Исо принимал душ, смывая с себя холод и, возможно, этот вечер. Девушка смотрела в потолок широко открытыми глазами и считала секунды. Каждая тянулась бесконечно долго. Ей хотелось вскочить, подбежать к двери, спросить… о чём? Почему так долго? Почему не зашёл сразу? Злится? Или, наоборот, уже всё равно? Она кусала губу, не замечая боли, и слушала, как за стеной стихает вода. Потом хлопнула дверца душевой кабины, зашуршало полотенце. Фадиме зажмурилась, когда дверь комнаты приоткрылась. Она изо всех сил старалась дышать равномерно, как во сне, хотя внутри всё дрожало мелкой противной дрожью. Исо вошёл почти неслышно. Остановился у кровати, и даже сквозь закрытые веки она чувствовала его взгляд, тяжёлый, изучающий, от которого хотелось то ли спрятаться с головой, то ли открыть глаза и броситься ему на шею. Но она продолжала лежать, сжавшись под одеялом. Мгновениеи она ощутила, как края одеяла аккуратно поправляют, подтыкают со стороны спины, укутывая бережнее, чем она сама делала это для себя. Дыхание перехватило. От этого жеста, такого простого и такого невыносимо нежного, в горле встал ком. Он думает, что она спит. И даже сейчас, после всего, заботится. Фадиме слышала, как он отошёл, как зашуршало что-то на полу. Приоткрыв один глаз, она краем глаза увидела, как Исо расстилает на полу покрывало и кладёт подушку. Он лёг на спину, закинув руки за голову, и долго смотрел в потолок. Фадиме лежала, боясь пошевелиться, и ждала. Минуты тянулись мучительно. Она слышала, как постепенно выравнивается его дыхание, как тело расслабляется после долгого напряжения. Кажется, засыпает. Она перевела дыхание, но успокоиться не могла. Мысли метались: о сегодняшнем вечере, о могиле, о его словах, о том, как он сейчас лежит на холодном полу, а она в тёплой постели, делая вид, что ничего не замечает. Сквозь полудрёму до неё донеслось, как Исо слегка поёжился, перевернулся на бок, поджимая колени к груди. На улице давно лил дождь, и даже в комнате стало прохладно. Фадиме лежала, борясь с собой, и чувство вины разрасталось внутри тяжёлым комом. Он замёрз. Конечно замёрз! После ливня, на полу, с одним тонким покрывалом. А она здесь, в двух одеялах, притворяется, будто спит. Осторожно, стараясь не шуметь, она приподнялась на локте и взяла одно из одеял — то, что полегче, но тёплое, пушистое. Сердце колотилось так громко, что, казалось, вот-вот разбудит весь дом. Девушка бесшумно спустила ноги с кровати и на цыпочках подошла к спящему. Исо лежал к ней спиной, дыхание было ровным, но тело слегка подрагивало от холода. Фадиме замерла на мгновение, любуясь линией его плеч, светлыми волосами, разметавшимися по подушке. Как же ей хотелось прикоснуться, провести рукой по спине, укрыть его. Но она лишь бережно накинула одеяло поверх его покрывала, стараясь не разбудить. Пальцы на секунду задержались на его плече, и она почувствовала, какой он холодный. — Прости, — прошептала она одними губами, не уверенная, что он услышит. Потом быстро, почти испуганно, отступила обратно к кровати и скользнула под оставшееся одеяло, кутаясь в него, как в кокон. Теперь ей стало зябко, но она не жалела. Наоборот, на душе сделалось чуть легче. Она лежала, прислушиваясь к тишине, и через какое-то время заметила, что Исо перестал дрожать. Дыхание его стало глубже, спокойнее. Он согрелся. Фадиме наконец позволила себе закрыть глаза. Слёзы сами потекли по щекам, беззвучно, облегчающие. Она не знала, что будет завтра, как они посмотрят друг на друга после сегодняшнего, что скажут. Но сейчас, слыша его ровное дыхание и зная, что он укрыт и в тепле, она чувствовала странное, почти болезненное успокоение. Возможно, это всё, что она может ему дать сейчас. Возможно, этого достаточно. Или нет. Она долго лежала, глядя на его силуэт в темноте, пока сон наконец не начал уводить её в свои объятия. Проснулась она от лёгкого потряхивания и неожиданного тепла — чьи-то ладони бережно скользили по её лицу, стирая влажные дорожки слёз. Фадиме не помнила, что именно ей снилось, в памяти остался лишь смутный силуэт отца, растворяющийся в утреннем сумраке. Что он говорил — тоже ускользнуло, но сейчас это казалось неважным. Важным было только то, что руки мужа, такие тёплые и такие осторожные, сейчас касались её щёк, и от этого хотелось плакать ещё сильнее. — Это просто сон, — голос Исо прозвучал совсем рядом, низкий и чуть хриплый со сна. Его ладони были удивительно горячими и словно обладали странной способностью успокаивать: прерывистое, паническое дыхание начало выравниваться, грудь перестала сжиматься от невидимой тяжести. — Фадиме, ты слышишь меня? Она открыла глаза и первое, что увидела, его лицо совсем близко. В комнате ещё царил серый, неуверенный рассвет, дождь за окном наконец-то стих, и сквозь запотевшее стекло пробивался бледный свет. Исо сидел на краю кровати, склонившись над ней, видимо, поднялся с пола, когда услышал, что она плачет во сне. Его волосы всё ещё были чуть влажными после вчерашнего, глаза смотрели встревоженно, и в них не было ни капли вчерашней отчуждённости. Фадиме хотела что-то сказать, но в горле застрял ком. Она только смотрела на него, чувствуя, как его пальцы всё ещё касаются её скулы, большим пальцем мягко вытирая предательские слёзы, которые никак не хотели останавливаться. Ей было стыдно, она не хотела, чтобы он видел её такой: слабой, плачущей, запертой в каком-то тяжёлом сне, где отец снова уходил от неё, а она не могла догнать. Но в то же время эти прикосновения были такими родными, такими необходимыми, что она не смела отстраниться. — Слышу, — выдохнула она наконец, и голос прозвучал глухо, сорванно. — Я… просто сон. Всё хорошо. Она солгала. Не было хорошо. Внутри всё ещё дрожало напряжение вчерашнего вечера, обида, страх, невысказанные слова. Но сейчас, когда он сидел так близко, когда смотрел на неё с такой беспокойной нежностью, ей отчаянно не хотелось возвращаться к тому, что произошло у могилы. Не хотелось вспоминать, как она убежала, как оставила его одного под дождём. — Ты плакала во сне, — тихо сказал Исо, не убирая рук. — Звала отца. Фадиме вздрогнула. Она не помнила этого, но от его слов что-то болезненно кольнуло в груди. Значит, не просто силуэт. Значит, что-то важное, что-то, что она забыла наяву, но помнило её сердце. — Я не помню, — прошептала она, и слёзы снова навернулись на глаза — от слабости, от неожиданной близости, от всего, что накопилось за эти дни. — Прости, я разбудила тебя. — Не извиняйся. Его голос был мягче, чем она ожидала. Вчера он казался таким отстранённым, замкнутым, когда она ушла от могилы. А сейчас смотрел на неё так, словно забыл о вчерашней ссоре, словно ничего не случилось. Или, может быть, именно потому, что всё случилось, он не мог позволить ей оставаться одной в своих кошмарах. — Ты замёрз? — спросила она тихо, кивнув на одеяло. — Я видела, как ты дрожал ночью. Он на мгновение замер, словно не ожидал, что она заметила. Потом уголок его губ чуть дрогнул — то ли в усмешке, то ли в смущении. — Это ты дала мне одеяло? — спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ. Фадиме опустила глаза, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Она вдруг осознала, что его ладони всё ещё лежат на её лице, а она не отстраняется. И он не убирает. — Ты дрожал, — повторила она, словно это всё объясняло. Тишина между ними стала какой-то особенной не той вчерашней, тяжёлой и колючей, а другой, полной недосказанного и такого хрупкого, что боязно было пошевелиться. Исо медленно убрал руки от её лица, и она тут же почувствовала холод там, где только что было тепло. — Не надо было, — сказал он, но в голосе не было упрёка. — Я бы и так не замёрз. — Ты замёрз, — твёрдо повторила она, поднимая на него глаза. — Не притворяйся. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление, может быть, или та самая теплота, которую она так боялась в себе заметить. Он смотрел на неё несколько долгих мгновений, а потом вдруг накрыл её руку своей, натягивая одеяло выше, к плечам. — А ты теперь без одеяла осталась, — заметил он, кивнув на тонкое покрывало, которым она укрылась вместо двух. — Я не замёрзла, — ответила она, и это была чистая правда. Рядом с ним, даже когда он сидел на краю кровати, ей было почему-то тепло. Они помолчали. С улицы донёсся первый утренний шум, где-то хлопнула дверь, залаяла собака, мир просыпался, возвращая их из личного, слишком интимного пространства ночи в реальность, полную вопросов и невысказанных обещаний. Фадиме знала, что скоро нужно будет вставать, идти на кухню, делать вид, что ничего не случилось. Но сейчас, в этой минуте, когда он сидел так близко и смотрел на неё с беспокойством, она позволила себе не думать о завтрашнем дне. — Исо, — позвала она тихо. — Мм? — Ты… ты не злишься на меня? За вчерашнее? Вопрос повис в воздухе, и Фадиме вдруг испугалась, что зря спросила. Что сейчас он вспомнит, как она сбежала, как оставила его, как своими словами пыталась разорвать то, что только начинало расти между ними. Но Исо не отвёл взгляда. Он посмотрел на неё долго, внимательно, словно искал что-то в её глазах. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Прости, — прошептала она, и в этом «прости» было всё: и вчерашний побег, и её страх перед собственными чувствами, и то, что она не могла сказать ему главного. Он покачал головой, и на губах его мелькнуло что-то, похожее на грустную улыбку. — Не извиняйся. Возможно ты права. За окном окончательно рассвело, и в комнату проникли робкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь тучи. Дождь кончился. Фадиме смотрела на мужа, сидящего на краю её кровати, закутанного в её одеяло, с тенью бессонницы под глазами, и чувствовала, как что-то тёплое и пугающе нежное разливается в груди. Она знала, что скоро этому придёт конец. Что их брак всего лишь игра, которая закончится, как только откроется тайна. Но сейчас, в это утро, ей хотелось верить, что есть вещи сильнее договорённостей. Сильнее страха. — Ты замерзла, — вдруг сказал Исо, заметив, как она чуть поёжилась. — Всё-таки отдала мне одеяло. Он потянулся к краю покрывала, чтобы вернуть его, но Фадиме остановила его, коснувшись пальцев. — Оставь себе, — сказала она. Их взгляды встретились, и в этот момент она вдруг поняла: они оба не спали этой ночью. Он потому что было холоднои, возможно, думал о ней. Она потому что думала о нём. И теперь, когда наступило утро, ни один из них не знал, как вернуться к тому, что было до вчерашнего. — Может быть, — начала она неуверенно, — может быть, тебе не обязательно спать на полу. Я не… Она не договорила, потому что слова застряли в горле. Она не знала, как сказать «я не против» так, чтобы это не прозвучало как приглашение, которого она боялась. Исо, кажется, понял. Он медленно убрал руку и встал с кровати. — В другой раз, — сказал он тихо, и в его голосе не было обиды, только какая-то странная, щемящая надежда. — Всему своё время. Он подошёл к окну, раздвинул шторы, и в комнату хлынул свет: чистый, утренний, обещающий новый день. Фадимесмотрела на его спину, на одеяло, которое он так и не вернул, и вдруг почувствовала, что вчерашний страх потихоньку отпускает. Она не знала, что будет дальше. Не знала, сколько продлится эта странная игра в семью. Но сейчас, глядя, как солнечные лучи касаются его плеч, она позволила себе поверить: возможно, не всё ещё потеряно. Возможно, у них ещё есть время.