После слёз приходит правда

Рин лежала в кровати, уставившись в потолок, но сон не приходил, как бы она ни старалась расслабиться, потому что мысли в голове не давали ей покоя и снова и снова возвращали её к событиям прошедшего вечера. После того как она рассказала всё бабушке, стараясь говорить спокойно и уверенно, убеждая её, что была в безопасности рядом с Кайто и Рэном и что с ней ничего плохого не произошло, казалось, что на этом всё должно было закончиться, но стоило ей остаться одной, как внутри снова поднялось волнение. Тот момент не отпускал её. Тот поцелуй, который случился так внезапно, так необдуманно, так… по-настоящему, что теперь казался ей чем-то нереальным и одновременно слишком реальным, чтобы просто забыть. Она резко перевернулась на бок, затем на другой, закуталась в одеяло и уткнулась лицом в подушку, словно пытаясь спрятаться от собственных мыслей, и тихо, с лёгким отчаянием, прошептала: — Что я натворила… Щёки снова вспыхнули жаром, и она сильнее сжала подушку, будто это могло хоть как-то успокоить её, но внутри всё только сильнее закручивалось. Она резко села на кровати, откинула одеяло в сторону и перевела взгляд к окну, за которым раскинулась тихая ночная картина — мягкий свет звёзд освещал лужайку перед домом и поле, уходящее вдаль, а дальше тянулся лес, тёмный, густой и будто непроницаемый для этого света. Она долго смотрела туда, тяжело вздыхая, позволяя мыслям течь свободно, но одна из них всё равно возвращалась снова и снова: Интересно, он сейчас, наверное, уже спит? Спокойно, без всяких глупых мыслей, которые не дают уснуть. И от этой мысли следующая пришла сама собой, слишком быстро и слишком легко: Наверное, он ещё милее, когда спит. Рин резко покраснела, почувствовав, как внутри всё снова сжалось от смущения, и, не выдержав, она резко замотала головой, пытаясь отогнать эти мысли, которые становились всё более неловкими и навязчивыми. — Да что со мной… — тихо пробормотала она, падая обратно на кровать и закрывая лицо руками, будто пытаясь спрятаться даже от самой себя.

***

На следующее утро Рин проснулась в состоянии полной усталости, словно за одну ночь её не только не отпустили вчерашние эмоции, но и наоборот — только сильнее навалились, оставляя после себя тяжесть в теле и голове, из-за которой даже открыть глаза казалось чем-то слишком трудным. Она лежала, не двигаясь, не находя в себе ни малейшего желания вставать, потому что внутри всё ещё было переполнено переживаниями, и вчерашний вечер, который был таким ярким, таким насыщенным и неожиданным, теперь отдавался усталостью, к которой она не была готова, ведь она давно не выходила из дома и не испытывала столько всего сразу. Она понимала, что нужно вставать, что бабушка уже, скорее всего, на ногах и что её ждут привычные дела, грядки, работа, всё то, от чего она не могла просто так отказаться, но тело словно отказывалось подчиняться, оставаясь тяжёлым и неподвижным. С кухни доносился запах еды, тёплый, домашний, обычно вызывающий аппетит, но сейчас он не вызвал в ней абсолютно никакой реакции, потому что усталость была сильнее любых ощущений. Она лежала, прикрыв одной рукой глаза, защищаясь от света, который пробивался сквозь окно и казался слишком ярким, слишком навязчивым, и не знала, сколько времени провела в таком состоянии, пока тишину не нарушил стук в дверь. — Рин! — раздался голос бабушки. — Ты собираешься вставать? Рин тяжело выдохнула, не открывая глаз, и с трудом ответила, чуть повысив голос: — Да… Но в мыслях было совсем другое. Ей хотелось, чтобы время остановилось, чтобы можно было просто остаться в этой кровати, спрятаться от всего, от дел, от обязанностей, от необходимости что-то делать, будто если она просто не встанет, всё само исчезнет. И почти сразу она услышала звук подъехавшей машины, глухой шум мотора и колёс по дороге, который раздался совсем рядом. — Риин! У нас клиенты! — снова позвала бабушка, уже громче. Рин тяжело выдохнула и всё же приподнялась, чувствуя, как тело нехотя подчиняется, а состояние остаётся таким же. Она выглядела помятой, уставшей, с растрёпанной шерстью на ушах и хвосте, которые явно требовали ухода, и с выражением лица, в котором читалось только одно желание — чтобы её оставили в покое. Она медленно потянулась, пытаясь хоть немного прийти в себя, но даже это давалось с трудом. Утро было красивым, светлым, наполненным солнцем и пением птиц, но Рин совершенно не разделяла этой атмосферы. Она подошла к зеркалу, быстро, почти на автомате, привела себя в порядок, расчесала волосы, поправила уши и хвост, скрывая следы того, что маскировка уже начала стираться, затем накинула лёгкую одежду, не особо задумываясь, как она выглядит, и направилась к выходу. Перед тем как выйти, она на секунду обернулась и посмотрела на кровать, всё ещё тёплую, уютную, манящую обратно, и её лицо на мгновение стало почти детским, обиженным, будто она вот-вот расплачется от того, что ей приходится её покидать. Выйдя на улицу, Рин сразу столкнулась с ярким утренним светом, который резко ударил ей в лицо, заставляя её зажмуриться, потому что после полумрака комнаты солнце казалось слишком ослепляющим и непривычно резким. Она инстинктивно попыталась прикрыть лицо рукой, но этого оказалось недостаточно, и свет всё равно пробивался сквозь пальцы, вынуждая её слегка морщиться и быстро моргать, пытаясь вернуть чёткость зрения, пока глаза не начали немного слезиться от резкой смены освещения. Она несколько раз быстро похлопала глазами, постепенно приходя в себя, и только после этого смогла нормально осмотреться, замечая, что во дворе уже стоит машина. Не такая, как вчера. Не дорогая, не роскошная, но аккуратная, ухоженная, сдержанная — обычная машина фирмы Mazda, которая выглядела вполне достойно, пусть и без лишнего блеска. На секунду у неё мелькнула мысль, почти автоматически, будто сама по себе — а вдруг это Кайто? Но она тут же отогнала её, потому что это было бы слишком странно, ведь зачем ему ехать в такую глушь, да ещё и так рано, если только не… И почти сразу её сменило другое, более спокойное и логичное ощущение — после вчерашнего, после его слов о работе и учёбе, было очевидно, что он занят, что у него своя жизнь, и вряд ли она увидит его снова так скоро. Рин чуть отвела взгляд, словно сама не хотела зацикливаться на этом, и только после этого заметила женщину, стоявшую рядом с машиной. Это была взрослая представительница Гинро, с аккуратной внешностью и спокойной, сдержанной осанкой, и её большие пушистые серые уши и хвост выглядели особенно красиво на солнце, мягко переливаясь в утреннем свете. Она выглядела ухоженной, аккуратной, но не так выверенно и строго, как представители Хакуро, в её образе было больше естественности и простоты, которая делала её менее холодной, но при этом не менее собранной. Рин подошла чуть ближе и вежливо поздоровалась, стараясь выглядеть бодрее, чем чувствовала себя на самом деле. Женщина лишь коротко кивнула в ответ, не проявляя лишних эмоций, и по её лицу было видно, что она не в самом хорошем настроении. А её глаза и вовсе выглядели уставшими, будто она давно не отдыхала, но при этом остаётся вежливой и сдержанной. Рин перевела взгляд вниз на аккуратно расставленные ящики, в которых лежали свежие овощи — помидоры, огурцы и другие плоды с их грядок, и по их виду сразу можно было понять, что они только что собраны, ещё хранят в себе тепло земли и запах солнца. Цены, выставленные бабушкой, были вполне доступными, даже слегка заниженными, потому что она всегда старалась продавать так, чтобы люди охотно брали, чтобы товар не залеживался, а работа приносила пусть небольшую, но стабильную прибыль. Бабушка стояла рядом с клиенткой, спокойно и доброжелательно общаясь с ней, мягко улыбаясь и уверенно предлагая товар, а Рин тем временем помогала, аккуратно складывая овощи, упаковывая их и готовя к тому, чтобы перенести в машину. И в какой-то момент её взгляд сам собой скользнул в сторону автомобиля. Она не сразу поняла, что именно привлекло её внимание. Но затем заметила фигуру на пассажирском сиденье. Там сидела молодая девушка, примерно её возраста, расслабленно устроившись в кресле, лениво жуя жвачку и полностью погружённая в экран своего смартфона, словно всё происходящее вокруг не имело для неё никакого значения. Рин задержала на ней взгляд дольше, чем собиралась, будто невольно сравнивая, и пытаясь уловить что-то важное. В этот момент в голове проскочила тихая, почти несмелая мысль: интересно, ей хотелось бы иметь подругу, такую как я? Потому что с парнями у неё хоть какой-то опыт общения был, пусть и редкий, но с девочками — совсем ничего, и сейчас это ощущалось особенно остро. Она смотрела на ту девушку и невольно думала, что у неё, скорее всего, есть друзья, компания, с кем можно говорить, смеяться, делиться мыслями, и от этой мысли внутри появлялось странное чувство лёгкой пустоты. — Рин, ты слышишь? — раздался голос бабушки, вырывая её из раздумий. — Не заставляй клиента ждать. Рин резко пришла в себя, словно очнулась, и быстро отвела взгляд, чувствуя лёгкую неловкость. — Да… сейчас… Она тут же взяла подготовленный ящик с овощами, который выбрала клиентка, и направилась к машине, стараясь двигаться быстрее и не возвращаться к тем мыслям, которые только что так неожиданно её зацепили. Клиентка, не говоря лишних слов, подошла к машине и открыла багажник, давая Рин возможность спокойно положить ящик с овощами. Как только крышка поднялась, в нос сразу ударился приятный запах чистоты и ухоженного салона, в котором чувствовались лёгкие сладкие нотки, напоминающие клубнику, мягкие, ненавязчивые, но достаточно заметные, чтобы сразу привлечь внимание. Рин аккуратно наклонилась вперёд, ставя ящик внутрь, и невольно, почти машинально, бросила взгляд вперёд, в сторону салона, где на пассажирском сиденье, спиной к ней, всё так же сидела та самая девушка, полностью погружённая в телефон и, казалось, не замечающая ничего вокруг. Но в следующий момент произошло то, чего она точно не ожидала. Прямо перед её лицом, резко и неожиданно, из-за заднего сиденья показалась другая девочка, заметно младше, лет одиннадцати, которая буквально высунулась вперёд и уставилась на неё пристальным, серьёзным взглядом, без тени смущения или стеснения. Рин от неожиданности дёрнулась, её выражение лица на секунду стало растерянным, почти испуганным, и она тут же отвела взгляд, делая вид, что занята ящиком, стараясь скрыть свою реакцию. — Мама, это кто? — спросила девочка, немного нагловато, с той прямотой, которая бывает у детей, ещё не понимающих границ. — Юна, веди себя вежливо, — спокойно, но с явным замечанием в голосе ответила женщина. — И сколько раз повторять — следи за тоном. Девочка надула щёки, явно недовольная тем, что её одёрнули, и, не отрывая всё того же серьёзного, почти изучающего взгляда от Рин, медленно скрылась обратно за сиденье, словно прячась, но при этом продолжая наблюдать. Главная героиня слегка смутилась от всей этой ситуации, но всё же постаралась сохранить вежливость и, мягко улыбнувшись, сказала, что всё в порядке, не стоит переживать. Женщина на это никак не отреагировала, лишь тихо фыркнула, будто слова Рин её совершенно не задели, а скорее даже показались лишними, словно ей не нравилось, что кто-то вмешивается или пытается сгладить ситуацию. Она резко захлопнула багажник, и только благодаря тому, что Рин успела вовремя отстраниться, всё обошлось, потому что при таком настроении клиентки она действительно могла бы не заметить, что кто-то ещё рядом. Отойдя от машины, она всё же обернулась и, стараясь сохранить вежливую, доброжелательную улыбку, поблагодарила клиентку за покупку. Однако женщина будто и не услышала её вовсе, никак не отреагировав на слова, спокойно обошла машину и с тем же строгим, отстранённым выражением лица села за руль, не проявив ни благодарности, ни даже элементарной вежливости, словно для неё всё происходящее было чем-то обыденным и не стоящим внимания. Рин на секунду задержала взгляд на машине, не спеша уходить, и в этот момент её внимание снова привлекло движение внутри салона, потому что из заднего сиденья показалась Юна, которая продолжала смотреть на неё пристальным, почти вызывающим взглядом, а затем неожиданно высунула язык, демонстрируя ту самую детскую наглость, к которой Рин совсем не была готова. Девушка удивлённо замерла, ощущая внутри лёгкое напряжение и недоумение, потому что такое поведение казалось ей странным и неприятным, и в голове невольно проскочила мысль о том, насколько это невоспитанно. Хотя больше в её реакции было растерянности, чем настоящего раздражения. В этот момент машина начала медленно сдавать назад, и Рин, уже почти машинально, перевела взгляд вперёд, на пассажирское сиденье, где сидела та самая девушка, которая наконец оторвалась от телефона и посмотрела на неё. Её взгляд оказался спокойным и ровным, без насмешки или высокомерия, и в нём читалось скорее лёгкое, сдержанное любопытство. И именно это неожиданно зацепило. Рин на мгновение замерла, поймав этот взгляд, и внутри тихо возникла мысль, почти несмелая, но очень искренняя: а могли бы мы подружиться? Но эта мысль не успела развиться, потому что машина уже закончила разворот, плавно выехала на дорогу и вскоре скрылась из виду, оставляя после себя только лёгкий шум мотора и пустоту на месте, где она стояла. Рин ещё какое-то время смотрела вслед, не двигаясь, и внутри у неё осталось странное ощущение — не совсем неприятное, но и не до конца понятное, будто эта короткая встреча оставила после себя лёгкий, но заметный след, который она пока не могла объяснить. Постепенно день начал клониться к вечеру, и мягкий свет солнца стал теплее и ниже, заполняя комнату спокойным, чуть приглушённым оттенком, от которого всё вокруг казалось тише и медленнее, чем днём. После уже какого-то по счёту клиента, примерно четырнадцатого за день, Рин наконец смогла выдохнуть и ненадолго оторваться от бесконечной суеты, возвращаясь в дом, где её сразу встретила привычная, почти родная тишина. Она прошла в столовую и тяжело опустилась на своё место за столом, словно всё напряжение и усталость за это время разом навалились на неё, заставляя тело буквально «расплыться» по стулу. Подбородок лениво лёг на поверхность стола, а руки безвольно свисли вниз, болтаясь под ним, словно у тряпичной куклы, и в этом положении она замерла, не находя в себе сил даже нормально выпрямиться. Она начала тихо щёлкать клыками, неосознанно, просто чтобы хоть как-то занять себя, потому что внутри снова появилось это знакомое ощущение — скука, вязкая, тянущая, от которой некуда было деться. С утра было слишком много всего — люди, разговоры, работа, движение, а теперь, когда всё на мгновение стихло, её будто резко «отпустило», и на смену пришла пустота, в которой не было ни сил, ни желания чем-то заниматься. Когда к ней подошла бабушка и поставила перед ней кружку тёплого молока, от которого шёл лёгкий пар и приятный домашний запах, Рин тут же будто ожила. — Ну и кто это был? — спросила она спокойно, но с явным интересом в голосе. — Тот парень, который тебя привёз. Рин сразу напряглась, будто её поймали на чём-то личном, и, стараясь выглядеть максимально равнодушно, отвела взгляд в сторону. — Просто знакомый… — ответила она быстро, чуть слишком быстро, чтобы это выглядело убедительно. Бабушка тихо усмехнулась, не отрывая от неё взгляда, в котором читалось явное понимание. — Угу… «просто знакомый», — повторила она с лёгкой насмешкой. Рин недовольно нахмурилась, чувствуя, как внутри поднимается смущение, и, не выдержав, начала возмущаться, пытаясь отмахнуться от темы. — Да ничего такого нет, бабушка, ты чего… Но чем больше она пыталась это отрицать, тем менее убедительно это звучало, и сама она это прекрасно понимала. Бабушка лишь мягко посмеивалась, наблюдая за её реакцией, не перебивая и не настаивая, будто ей и так было всё ясно без лишних слов. — Нравится он тебе, — спокойно сказала она, словно это был уже установленный факт. — Нет! — тут же резко ответила Рин, покраснев сильнее, чем хотела бы. Бабушка только улыбнулась шире, явно наслаждаясь этой реакцией, но не стала дальше давить, оставляя Рин возможность самой справляться со своими чувствами. А Рин лишь отвернулась, взяв кружку с молоком, делая вид, что полностью сосредоточена на ней, хотя внутри всё снова начинало беспокойно шевелиться. Внезапно, нарушая спокойную атмосферу вечера, за окном снова раздался звук подъехавшей машины, негромкий, но отчётливый, и этот знакомый шум мотора заставил Рин резко поднять голову и удивлённо замереть, потому что это было слишком неожиданно и совсем не вписывалось в её представление о том, как должен был закончиться этот день. — Опять?.. — тихо вырвалось у неё, больше в растерянности, чем в вопросе, потому что она сама не верила в то, что это может происходить снова. Бабушка, словно уже заранее понимая, что происходит, спокойно подошла к окну, отодвинула занавеску и, лишь мельком взглянув наружу, мягко улыбнулась, и в этой улыбке сразу читалось нечто большее, чем просто интерес — скорее уверенность и лёгкая, тёплая насмешка. — Ну это уже к тебе, походу, — произнесла она спокойно, будто речь шла о чём-то совершенно очевидном, и тут же, не дожидаясь реакции внучки, отвернулась и направилась к раковине, начиная мыть посуду с таким видом, словно она вовсе не при делах, хотя буквально недавно расспрашивала её с явным любопытством. Рин даже не успела ничего ответить, потому что её тело отреагировало быстрее мыслей, и она почти мгновенно подлетела к окну, резко отдёрнув занавеску и устремив взгляд наружу. И сразу увидела её. Знакомую машину Lexus. Он стоял на том же месте, где совсем недавно находилась машина клиентки, но сейчас всё ощущалось совершенно иначе, потому что теперь это уже не было чем-то случайным. Сердце Рин резко ускорилось, будто в груди стало слишком тесно, и дыхание на секунду сбилось, потому что она совсем не ожидала увидеть его снова так быстро, почти сразу после вчерашнего. Смущение накрыло её мгновенно, ярко, почти обжигающе, и вместе с этим внутри вспыхнула радость, тёплая, живая, искренняя, от которой невозможно было просто отмахнуться. И именно это пугало её ещё больше. Вместе с этим в голове начали появляться вопросы, один за другим, не давая ей полностью отпустить ситуацию: зачем он приехал? почему именно сейчас? что он хочет сказать? и правильно ли это всё вообще? И чем больше она об этом думала, тем сильнее путалась в своих собственных чувствах, стоя у окна и не в силах оторвать взгляд от машины. Бабушка, тяжело выдохнув и на секунду задержав на ней взгляд, словно оценивая её состояние и настроение, спокойно сказала: — Ну не стой на месте. Гость явно приехал к тебе и ждёт именно тебя. В её голосе не было ни запрета, ни строгого контроля, только спокойное принятие и лёгкое, но заметное беспокойство. Рин тут же оживилась, словно только этого и ждала, и, не сдерживая радости, быстро подошла к бабушке, наклонилась и поцеловала её в щёку, искренне поблагодарив за то, что та её отпускает, потому что для неё это действительно было важно. Но уже через секунду в её выражении лица появилось лёгкое напряжение, и она, чуть замявшись, неуверенно спросила, стараясь звучать как можно спокойнее, но всё равно выдавая своё волнение: — А если я… немного задержусь?.. ну, вдруг… Бабушка посмотрела на неё внимательнее, и в этом взгляде уже явно читалось переживание, потому что, несмотря на доверие, она прекрасно понимала, что внучка всё ещё слишком наивна и может не до конца осознавать возможные риски. — Рин, будь, пожалуйста, осторожна, — сказала она мягко, но серьёзно. — И веди себя хорошо. Затем она чуть повернулась и добавила уже более настойчиво, напоминая о вещах, о которых Рин, конечно же, не думала: — Возьми спрей, на всякий случай, он в ящике. Рин тут же удивлённо посмотрела на неё, и на её лице появилась нервная, слегка смущённая улыбка, потому что ей это показалось излишним, почти нелепым в данной ситуации. — Бабушкаа… — протянула она, явно не желая спорить, но и не принимая это всерьёз. Бабушка лишь чуть строже посмотрела на неё и спокойно, но уже без намёка на обсуждение ответила: — Не спорь и возьми, потом спасибо скажешь. Рин тихо вздохнула, понимая, что переубедить её не получится, и нехотя согласилась, коротко кивнув. Она ещё раз быстро поцеловала бабушку, словно спеша не терять ни секунды, затем подхватила спрей, накинула куртку и, не задерживаясь, буквально вылетела из дома, уже не скрывая своего волнения и радости. Выйдя из дома, Рин сразу увидела его, и от этого внутри у неё всё резко сжалось, потому что она не ожидала увидеть Кайто так скоро и именно здесь, прямо у своего дома, где всё казалось слишком личным и уязвимым для таких встреч. Он стоял рядом с машиной, но выглядел совсем иначе, чем вчера, и это бросалось в глаза почти сразу, потому что в нём не было той лёгкости и уверенности, к которым она уже успела привыкнуть, и даже его поза казалась немного напряжённой, будто он сам не до конца понимал, зачем приехал. На нём была простая, свободная одежда — белая кофта, светлые джинсы и белые кроссовки, и выглядел он аккуратно, но при этом в нём чувствовалась усталость, словно он плохо спал или вообще не спал, и это делало его каким-то более настоящим, но одновременно более отстранённым. Когда он заметил её, он слабо улыбнулся, но эта улыбка была далека от той, что она видела раньше, потому что в ней не было ни лёгкости, ни тепла, а лишь попытка выглядеть нормально, которая давалась ему явно с усилием. Рин, наоборот, почувствовала, как внутри всё снова начинает волноваться, потому что воспоминание о вчерашнем поцелуе мгновенно всплыло в голове, и от этого ей стало одновременно неловко и странно тепло, но это тепло тут же смешалось с тревогой из-за его поведения. Она подошла ближе, чуть ускоряя шаг, и на мгновение даже подумала, что могла бы просто обнять его, чтобы разрядить эту странную, натянутую атмосферу, но не успела этого сделать, потому что он почти сразу отвернулся, будто намеренно избегая этого момента, и сделал вид, что ничего не произошло. Он просто слегка улыбнулся и сухо сказал «привет», не глядя ей в глаза, после чего сразу открыл дверь машины, жестом показывая, чтобы она садилась, и при этом всё его внимание было направлено куда-то в сторону, но только не на неё. И это почему-то задело её сильнее, чем она ожидала, потому что вчера он был совсем другим, а сейчас будто специально держал дистанцию, и Рин не могла понять, что изменилось и почему это ощущается так неприятно.

***

Они ехали в машине в тяжёлой, вязкой тишине, которая давила сильнее любого разговора, потому что в ней не было ни намёка на привычную лёгкость, ни попытки как-то разрядить обстановку, а только глухой звук двигателя и редкое шуршание шин по дороге, которые лишь подчёркивали, насколько между ними сейчас всё стало чужим и напряжённым. Кайто сидел за рулём, не отрывая взгляда от дороги, его лицо оставалось серьёзным и почти пустым, но это спокойствие было обманчивым, потому что в нём ощущалось что-то гораздо более глубокое — сдержанная, глухая агрессия, будто внутри него что-то кипело, но он изо всех сил удерживал это под контролем, не позволяя эмоциям вырваться наружу, и именно от этого становилось ещё тяжелее находиться рядом. Он не говорил ни слова, не задавал вопросов, не реагировал на происходящее, будто рядом с ним никого не было, и это молчание ощущалось не как комфортное, а как отталкивающее, холодное, в котором Рин постепенно начинала чувствовать себя лишней. Она сидела рядом, сжав руки и стараясь не двигаться лишний раз, потому что боялась даже малейшим словом или жестом усугубить ситуацию, которая и без того казалась ей непонятной и неприятной, ведь тот человек, с которым она вчера провела вечер, смеялся, шутил и смотрел на неё с теплом, сейчас словно исчез, оставив вместо себя совершенно другого, незнакомого ей Кайто. Но тишина становилась невыносимой, и, несмотря на внутренний страх, она всё же решилась нарушить её, осторожно, почти шёпотом спросив: — Куда мы едем? Он тяжело выдохнул, и в этом выдохе было ясно слышно, что он не хочет разговаривать, что этот вопрос его скорее раздражает, чем вызывает желание ответить, и, не поворачивая головы, сухо, почти с напряжением произнёс: — Увидишь. — после чего снова замолчал, окончательно закрывая тему. Рин опустила взгляд, чувствуя, как внутри становится ещё более неуютно, потому что это был не просто короткий ответ, а чёткое ощущение того, что её отталкивают, пусть и не словами, а поведением, и она не могла понять, что произошло, что изменилось за одну ночь. Она не стала задавать больше вопросов, не стала на него давить, но любопытство и непонимание буквально разрывали её изнутри, потому что ей хотелось знать, зачем он приехал, зачем забрал её, и почему теперь ведёт себя так, будто между ними ничего не было. Она отвернулась к окну, делая вид, что смотрит на дорогу, но на самом деле её мысли были совсем не там, и краем глаза она вдруг почувствовала, как к глазам подступает влага, как будто слёзы готовы появиться сами по себе, без причины, без разрешения. Он не сказал ей ничего обидного, не повысил голос, не сделал ничего явного, но почему-то именно от этого становилось ещё больнее, потому что его холод и отстранённость ранили сильнее любых слов. В какой-то момент машина резко сбавила скорость и, свернув с дороги, остановилась у самой кромки воды, там, где открывался вид на широкую гладь Туис, отражающую в себе тёплый свет заката, переливающегося мягкими золотыми и розовыми оттенками. Кайто остановил машину чуть резче, чем это было нужно, будто сделал это на эмоциях, затем заглушил двигатель, и в салоне сразу воцарилась тишина, в которой теперь слышалось только далёкое плескание воды и лёгкий вечерний ветер. Он молча отстегнул ремень, не глядя на Рин, и остался сидеть, устремив взгляд вперёд, на сверкающую поверхность воды, которая медленно колыхалась под последними лучами солнца. Затем он тяжело выдохнул. Будто этот выдох он держал в себе всё это время, пока они ехали, и только сейчас позволил себе хоть немного отпустить напряжение. Его плечи слегка опустились, но даже в этом не было расслабления, скорее усталость, смешанная с чем-то более глубоким, что он всё ещё не хотел показывать. Рин молча наблюдала за ним, не решаясь что-либо сказать, потому что чувствовала, что сейчас он совсем не тот, с кем можно просто заговорить, и это место, этот момент, этот его взгляд в сторону воды — всё это казалось слишком серьёзным и тяжёлым, чтобы нарушить его словами. Кайто дышал глубоко, с усилием, словно каждый вдох давался ему через внутреннее сопротивление, и по тому, как напрягались его плечи, как сжимались пальцы на руле, было ясно, что он изо всех сил пытается держать себя в руках, не позволяя эмоциям вырваться наружу. Рин смотрела вперёд, на спокойную поверхность воды, но мысли её были далеко не там, потому что всё внимание было приковано к нему. Она не знала, что сказать, потому что любые слова казались лишними и неуместными, и тогда она выбрала единственное действие, что могла сделать, не нарушая этот хрупкий момент — она медленно, очень осторожно положила свою ладонь ему на ногу, рядом с коленом. Тёплую, мягкую, без давления, будто пытаясь без слов показать, что она рядом и не уйдёт. Он никак не отреагировал внешне, не посмотрел на неё, не отдёрнул ногу, но под её рукой ощущалось сильное напряжение, будто всё его тело было сжато до предела, словно он держался из последних сил. И в какой-то момент это стало заметно не только через прикосновение. Его лицо изменилось. То сдержанное, почти холодное выражение, которое он держал всё это время, начало постепенно рушиться, уступая место глубокой, тяжёлой грусти, которая проступала всё отчётливее, и Рин поняла, что он на грани, что ещё немного — и он не сможет это удержать. Она тихо, спокойно, почти шёпотом сказала, не убирая руки: — Не держи в себе. И этого оказалось достаточно. Он резко стиснул зубы, и в следующую секунду всё, что он сдерживал, прорвалось наружу, и он начал плакать так сильно, будто больше не мог контролировать ни себя, ни свои эмоции, будто внутри него что-то окончательно сломалось. Его дыхание сбилось, он почти вскрикнул, ударил ладонью по рулю со всей силы, и этот звук резко разорвал тишину, а затем он снова ударил, уже не сдерживаясь, будто пытался через боль выплеснуть то, что не мог сказать словами. Это был не просто плач. Это был срыв, накопленный за долгое время, и он уже не пытался его остановить. Он наклонился вперёд, ударившись лбом о руль, и вцепился в него руками, словно в единственную опору, за которую можно удержаться, пока всё внутри рушится, и продолжал плакать, тяжело, срываясь на крик, но так и не произнося ни слова, будто этих слов просто не существовало для того, что он чувствовал. Рин впервые видела его таким. Настолько открытым и одновременно сломанным. И от этого внутри у неё всё сжалось, но она не убрала руку, продолжая держать её на его ноге, оставаясь рядом. Постепенно его дыхание начало выравниваться, хотя всё ещё оставалось тяжёлым и прерывистым, словно каждый вдох и каждый выдох давались ему через усилие, и только через это он пытался хоть немного успокоиться после той сильной, неконтролируемой истерики, которая только что вырвалась наружу. Он медленно выпрямился, откинувшись на спинку сиденья, провёл рукой по лицу, вытирая остатки слёз, и на секунду прикрыл глаза, будто пытался собрать себя по кускам и вернуть прежнее состояние, в котором он мог держать всё под контролем. Но это состояние не возвращалось. Он выглядел опустошённым, внутренне надломленным и всё ещё напряжённым, будто внутри него продолжало что-то бурлить, просто уже не в форме слёз, а в другой, более тяжёлой и опасной эмоции. Неожиданно он накрыл её ладонь своей рукой и крепко сжал, будто цепляясь за неё, как за единственную опору, за что-то реальное, что удерживает его здесь, не даёт окончательно сорваться. Его рука была горячей, напряжённой, пальцы сжимались слишком сильно, но в этом ощущалась не грубость, а отчаянная, почти болезненная попытка удержаться, не развалиться окончательно. Он продолжал тяжело дышать, и какое-то время они сидели в тишине, в которой уже не было прежней пустоты. И вдруг, почти шёпотом, с явным надломом в голосе, он произнёс: — Ненавижу… Это слово прозвучало тихо, но настолько напряжённо, что Рин почувствовала, как внутри у неё всё сжалось, потому что она не понимала, кому именно это было адресовано. Она осторожно посмотрела на него и тихо, с опаской переспросила: — Что?.. И в этот момент его лицо резко изменилось, будто внутри него что-то окончательно переключилось, и если до этого он пытался держаться, то теперь это напряжение начало вырываться наружу уже в другой форме. Он больше не выглядел просто уставшим или разбитым. В его лице появилась ярость. Сначала он говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово звучало всё жёстче и тяжелее: — Ненавижу их… ненавижу всех… ненавижу… Рин обомлела, почувствовав, как в горле застревает ком, потому что в этих словах было слишком много искренней, неконтролируемой злости, и она не знала, как на это реагировать, не знала, что сказать и стоит ли вообще что-то говорить. И затем он посмотрел на неё с резким, тяжёлым, почти пугающим, наполненным такой яростью взглядом, будто он был готов сорваться в любой момент. Пусть эта злость не была направлена прямо на неё, ощущалась она слишком близко. Его пальцы сжали её руку ещё сильнее, почти до боли, но Рин не отдёрнула её, оставаясь в каком-то ступоре, наблюдая за тем, как меняется его лицо, как его мимика становится всё более жёсткой, как внутри него нарастает новая волна эмоций. И его голос, который ещё секунду назад был тихим и сдержанным, начал постепенно усиливаться, становясь всё громче и напряжённее, будто он уже не мог остановиться: — Ненавижу эту работу...ненавижу эту подготовку, ненавижу этот сраный отряд. Ненавижу этот ебаный порядок. Ненавижу этих визжащих дебилок...БЛЯТЬ НЕНАВИЖУ ЭТИХ РОДИТЕЛЕЙ, НЕНАВИЖУ СРАНЫЕ ОБЯЗАННОСТИ, НЕНАВИЖУ ВЕЧНО СЛЕДОВАТЬ ПРАВИЛАМ...КАК ЖЕ Я БЛЯТЬ, СУКА, НЕНАВИЖУ ЭТОТ УЁБИЩНЫЙ ГОРОД! — под конец взорвался он, ударив со всей силой по боковому стеклу, яростно разбив его. Она испугалась по-настоящему сильно, так, как не пугалась уже очень давно, и от этой резкой, неконтролируемой вспышки эмоций она инстинктивно сжалась, прикрикнув и закрывшись руками, будто пытаясь защититься от чего-то опасного, свернувшись почти калачиком на сиденье. Не до конца понимая, что происходит и чего ей теперь ожидать от него. Кайто остался сидеть на месте, тяжело и неровно дыша, словно после сильного внутреннего срыва, и его взгляд был направлен вперёд, на разбитое стекло от удара, и в этом взгляде уже не было той ярости, которая только что вырывалась наружу, а осталась только пустота, смешанная с усталостью и последствиями пережитого. По его руке медленно стекала тонкая струя крови, скользя по коже и оставляя тёмные следы на светлых джинсах, и он будто не сразу обратил на это внимание, словно всё ещё находился где-то в своих мыслях, не полностью вернувшись в реальность. Через несколько секунд он тяжело выдохнул ещё раз, глубже, словно пытаясь окончательно прийти в себя, выпрямился на сиденье и перевёл взгляд на свою руку, внимательно осматривая повреждение, после чего сквозь зубы тихо, но раздражённо прошипел: — Чёрт… Только после этого он словно окончательно вернулся в настоящий момент и посмотрел на Рин. Она сидела рядом, сжавшись, напряжённая и всё ещё испуганная, не до конца оправившись от увиденного, и это сразу бросилось ему в глаза, заставив его выражение лица измениться. На месте ярости появилось тяжёлое, почти болезненное сожаление, будто он в полной мере осознал, как это выглядело со стороны и насколько сильно мог её напугать. Он слегка наклонился к ней, двигаясь осторожно и медленно, словно боялся сделать ещё хуже, и в его взгляде теперь читалась не агрессия, а вина и попытка хоть как-то исправить произошедшее. Рин, всё ещё находясь в напряжении, медленно опустила руки и перевела взгляд на его окровавленную руку, и страх внутри неё постепенно начал уступать место тревоге за него, более спокойной, но не менее сильной. Она сглотнула, собираясь с мыслями, и, несмотря на заметную дрожь в голосе, постаралась говорить спокойно и уверенно: — Её нужно промыть и забинтовать… После этих слов она подняла взгляд и посмотрела ему в глаза уже не с испугом, а с вниманием и заботой, как на человека, которому сейчас нужна помощь, несмотря на всё, что только что произошло. Кайто, который до этого пытался хоть как-то её успокоить, неожиданно замер, заметив, как быстро она переключилась, как, несмотря на страх, не оттолкнула его, а наоборот — обратила внимание на его состояние, и это его явно задело. И вдруг он слегка ухмыльнулся, тихо и слабо, но по-настоящему искренне, и пусть его глаза всё ещё оставались уставшими и покрасневшими от слёз, в этой улыбке снова появилось то самое тепло, та самая живая искренность, с которой он встретил её вчера. И в этот момент внутри у Рин стало немного легче, потому что перед ней снова был он — тот самый Кайто, которого она уже начала узнавать и к которому успела привязаться. Главная героиня, немного собравшись после всего произошедшего, всё же решилась заговорить, стараясь не задеть его ещё сильнее. Её голос был тише обычного: — Для меня было неожиданно увидеть тебя в таком состоянии. И всё же...что стало причиной такого срыва? Кайто на эти слова сначала никак не отреагировал, словно они дошли до него не сразу, и его слабая улыбка, которая только что появилась, медленно исчезла, уступая место задумчивому, тяжёлому выражению лица, в котором снова читалось внутреннее напряжение, но уже без той резкости и агрессии, что была раньше. Он отвёл взгляд в сторону, на воду, словно искал там ответ или хотя бы возможность не смотреть ей в глаза, и его дыхание снова стало чуть глубже, но уже более контролируемым, будто он осознанно пытался держать себя в руках и не позволить эмоциям снова вырваться наружу. Его пальцы всё ещё лежали на её руке, но сжатие стало мягче, менее болезненным, будто он постепенно возвращался в реальность. Он на секунду закрыл глаза, тяжело выдохнул, словно собираясь с силами, но так и не начал говорить сразу, и это молчание было наполнено не пустотой, а сомнениями, которые он не мог так просто преодолеть. — Я не должен был родится. Меня не хотели... Она медленно повернула голову в его сторону и посмотрела на него с удивлённо-печальным выражением лица, в котором читалось искреннее непонимание, потому что для неё было трудно даже представить, как кто-то мог не хотеть такого, как он, и внутри у неё неприятно сжалось, словно эти слова задели её гораздо сильнее, чем она ожидала. Кайто, чуть облокотившись на сиденье и всё ещё держа её за руку, наконец перевёл взгляд на неё и, словно продолжая ту мысль, которую так долго держал в себе, сказал: — Я нужен своей семье лишь для поддержания их статуса, что вся их репутация, вся их значимость держится на моих достижениях, на моих наградах и знаках, и что без меня они были бы самой обычной, ничем не выделяющейся семьёй. Он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась усталость и горечь, накопленная за долгое время, и каждое его слово звучало так, будто он уже много раз прокручивал это в голове, но никогда не произносил вслух. Затем он отвёл взгляд обратно к воде и, чуть тише, с каким-то странным, почти детским желанием, добавил: — Иногда мне хочется быть мадзирой, таким, кто не обязан подчиняться этим бесконечным правилам, кто может просто жить, как хочет, не оглядываясь на ожидания и чужие требования. Рин слушала его, и внутри у неё всё сильнее сжималось, потому что она начинала понимать, о чём он говорит, и это было гораздо глубже, чем просто усталость. Он жаждал свободы, так как не имел её, но он не понимал, чем эта свобода будет ему стоить. Он продолжал смотреть на воду, будто именно там пытался найти хоть какое-то спокойствие. — Я хочу жить в своё удовольствие, без давления, без необходимости постоянно соответствовать. И в этот момент Рин тихо опустила взгляд, а затем, собравшись с мыслями, произнесла, почти так же тихо, но с тяжёлым смыслом: — И быть на грани жизни и смерти… Кайто сразу посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло удивление, смешанное с пониманием, потому что он прекрасно уловил, о чём она говорит, и этот момент стал для них обоих чем-то более глубоким, чем просто разговор. Он тяжело выдохнул, отводя взгляд в сторону, словно собираясь с мыслями, и после короткой паузы тихо сказал: — В любом случае… мне это не светит. В его голосе не было злости или раздражения, только усталость и какое-то тихое, почти смирившееся разочарование, будто он уже давно принял для себя эту мысль, но от этого она не становилась легче. Он на секунду замолчал, затем провёл рукой по её волосам и, не глядя на неё, добавил, уже чуть тише: — И… прости меня за сегодня. Я приехал к тебе, забрал тебя… напугал… и ещё заставил слушать всё это. Рин смотрела на него внимательно, и в её взгляде не было ни обиды, ни раздражения, только тёплое понимание, и она мягко, почти незаметно улыбнулась, чувствуя, что он сейчас говорит искренне. — Не извиняйся, — тихо сказала она, чуть качнув головой. — Я понимаю. Она на секунду отвела взгляд, словно подбирая слова, и затем добавила, уже чуть глубже, с ноткой личного в голосе: — Знаешь… иногда я тоже чувствую себя, как птица в клетке. Вроде живёшь… но не своей жизнью. Кайто посмотрел на неё, и его взгляд на мгновение стал мягче, будто её слова задели его сильнее, чем он ожидал, и на его лице появилась тихая, тёплая улыбка, в которой уже не было прежней тяжести. Он ничего не ответил сразу, но в этом молчании не было отстранённости — наоборот, в нём чувствовалось, что он услышал её. Его рука медленно поднялась и потянулась к её лицу, осторожно, почти невесомо, будто он боялся разрушить этот момент, и Рин в ту же секунду почувствовала, как внутри у неё всё сжалось от волнения. В голове проскочила сбивчивая мысль, почти паническая: Он… хочет поцеловать?.. И тут же другая мысль, ещё более неловкая: Подожди… в прошлый раз же я первая… От этого осознания её щёки вспыхнули, и она покраснела так сильно, что это невозможно было скрыть. Кайто заметил это сразу, и его улыбка стала шире, живее, искреннее, словно в этом её смущении было что-то, что его по-настоящему зацепило. Он наклонился ближе, медленно, не спеша, давая ей время, и расстояние между ними стало настолько маленьким, что она уже чувствовала его дыхание. Её сердце билось слишком быстро и громко. В этот момент она отчётливо поняла, что это уже не просто случайный момент, не просто эмоция — это что-то большее, что начинает расти между ними. И именно поэтому она не могла просто позволить этому случиться. Она не могла молчать. Не могла сделать вид, что всё нормально. Резко, но аккуратно, она подняла руку и приложила палец к его губам, останавливая его движение, и, глядя на него серьёзно, с лёгкой тревогой в глазах, тихо сказала: — Я не могу так… ты должен знать… Её голос дрогнул, но она не отвела взгляд, потому что понимала, что сейчас должна сказать правду, какой бы она ни была. — Я мадзира. Эти слова прозвучали тихо, но весомо, и в них было всё — страх, напряжение, ожидание реакции, и одновременно облегчение от того, что она больше не скрывает это. И в этот момент между ними снова повисла тишина. Она теперь была другой, гораздо более опасной.