Часть 18

Дальше они доехали до дома молча. Не потому, что поссорились или разговаривать не хотели, а потому, что слов больше не было. Каждый переваривал этот разговор по-своему. Лада смотрела в окно на огни Вирджинии, пропускала их сквозь себя, запоминала. Илья держал руль одной рукой, другой сжимал её ладонь — крепко, уверенно, будто боялся, что она исчезнет, растворится в этом холодном воздухе. Дома было тепло. Лада скинула ботинки, прошла на кухню, села на табурет. Илья заварил чай — для неё с мятой, для себя чёрный. Поставил кружки на стол, сел напротив. Несколько минут они просто сидели, глядя друг на друга, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах. — Ты правда думаешь, что у нас получится? — спросила наконец Лада, обхватив кружку пальцами. — Не знаю, — честно ответил Илья. — Но я хочу попробовать. А ты? — Я боюсь, — призналась она, глядя в тёмную поверхность чая. — Боюсь, что брошу всё, приеду, а ты меня разлюбишь. — Не разлюблю, — сказал он. — Ты же знаешь. — Знаю, — выдохнула она. — Но страшно всё равно. — Это нормально. Я тоже боюсь. — Ты? — она удивилась. — А ты думала, мне не страшно? Что я привезу тебя в чужую страну, а ты посмотришь на меня по-настоящему — не в переписке, не на видео — и поймёшь, что я не тот, кого ты полюбила? — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Боюсь, ты знаешь. Но я всё равно хочу. Лада смотрела на него долгим взглядом, потом протянула руку через стол, взяла его за пальцы. — Я подумаю, — сказала она. — Обещаю. — Хорошо, — он сжал её ладонь. Она кивнула, и они замолчали снова. Потом пошли наверх, в спальню. Илья обнимал её всю ночь — крепко, почти до боли, будто боялся, что если отпустит, она исчезнет. Лада слушала, как бьётся его сердце, и думала о том, что, наверное, это и есть любовь. Когда страшно, но ты всё равно идёшь. Когда не знаешь, что будет завтра, но выбираешь здесь и сейчас. Когда он — твой дом. Даже если этот дом находится за океаном. Утром она проснулась раньше него. Лежала, смотрела на его спящее лицо, на светлые волосы, разметавшиеся по подушке, и чувствовала, как внутри, где ещё вчера бушевал страх, наступает тишина. Она не знала, каким будет ответ. Но знала — он будет честным. С собой. С ним. С этой жизнью, которая вдруг стала такой огромной и такой хрупкой одновременно. Телефон завибрировал на тумбочке, разрывая утреннюю тишину. Лада потянулась, взяла его, глянула на экран — мама. Сбросить? Нет, нельзя. Мама звонила редко — всегда боялась отвлечь от работы, от дел, от этой её непонятной жизни в Питере, которую не очень понимала, но принимала. Лада приняла вызов, прижала телефон к уху. — Привет, мам, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Уходя в другую комнату, чтобы не мешать Илье. — Привет, дочка. — Голос мамы был тёплым, мягким, с той лёгкой хрипотцой, которая появлялась после долгих разговоров или когда она волновалась. — Ты как? Не разбудила? — Нет, я уже встала, — соврала Лада, хотя на самом деле только открыла глаза. — Хорошо. А то я думала, может, у тебя выходной. — Мама помолчала секунду. — Ты где? У себя? Звук какой-то странный. Лада замерла. Врать маме она не умела. С детства не получалось — язык каменел, глаза бегали, и мама всегда всё понимала. Сейчас было так же. Она открыла рот, но слова застряли в горле. — Лада? — голос мамы стал тише, встревоженнее. — Что случилось? — Всё нормально, мам, — выдохнула наконец Лада. — Я... я в гостях. — В гостях? У кого? В Питере? — Нет, — Лада закрыла глаза, понимая, что обратной дороги нет. — Не в Питере. Повисла тишина. Мама ждала. Лада слышала её дыхание — ровное, чуть замедленное. И вдруг оно прервалось коротким смешком. — Ты у него? — спросила мама, и в её голосе Лада услышала то, чего не ожидала — не злость, не тревогу, а нечто другое. Тёплое. Почти радостное. — У кого? — переспросила Лада, хотя знала ответ. — У того самого. Фигуриста. Илья, кажется? Ты мне про него рассказывала. По голосу слышу — улыбаешься. — Откуда ты знаешь? — удивилась Лада. — Мать, — коротко ответила мама. — Я всё знаю. Ты когда о нём говоришь, голос другой становится. Мягче. Я и поняла — серьёзно у вас. — Вы сами как? — спросила Лада, стараясь держать себя в руках, но мама не промах — взрослый человек как никак. Сразу уловила эту фальшивую нотку в голосе, этот уход в сторону, который Лада всегда использовала, когда не хотела говорить о себе. — Ты давай с темы не съезжай, — мягко, но твёрдо сказала мама. — Рассказывай давай, как у вас там? Заранее скажу: за нас не переживай, всё стабильно. По этому рассказывай всё. Лада замерла. Мама не кричала, не требовала, не давила. Просто сказала — рассказывай. И Лада поняла, что прятаться больше некуда. Не потому, что мама её заставила, а потому, что сама устала прятаться. — Ну он купил билет, и я полетела, — Лада говорила тихо, но в голосе чувствовалась та самая, знакомая маме с детства нотка счастья, которую невозможно было подделать. — Была на его выступлении. И познакомилась с его родителями. — Ого, уже с родителями, — мама присвистнула, и Лада мысленно представила её лицо — глаза прищурены, бровь приподнята, на губах та самая лукавая улыбка, которая появлялась, когда она радовалась за дочь, но старалась этого не показывать. — А нас ты когда своему принцу покажешь? Хоть бы фотку скинула. А то я его только на экране видела, когда он прыгал. — Скину, мам, скину, — пообещала Лада, чувствуя, как её лицо заливает краской. — Он ещё спит, неудобно как-то. В этот момент за её спиной скрипнула дверь. Лада обернулась — Илья стоял на пороге, растрёпанный, в одних боксерах, с красными после сна глазами. Он смотрел на неё, на телефон в её руке, и улыбался — той самой сонной, тёплой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Ты чего не спишь? — спросил он хрипло, подходя ближе и обнимая её со спины, кладя подбородок на плечо. — С мамой разговариваю, — ответила Лада, чувствуя, как его дыхание щекочет шею. — С мамой? — он вдруг напрягся, его сонность как рукой сняло. — Привет... — сказал он громче, обращаясь к телефону, и Лада почувствовала, как он покраснел — даже сквозь его щёку, прижатую к её плечу, передавалось тепло. — О, а вот и он! — радостно сказала мама. — Дай его мне, дай! — Мам, он только проснулся, не одет... — попыталась сопротивляться Лада, но Илья уже забрал телефон из её рук. — Здравствуйте, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро, хотя в нём всё ещё проскальзывала хрипотца. — Илья. — А я знаю, — голос мамы стал мягче, почти домашним. — Вы, я надеюсь, не голодный? Лада вас кормит? — Кормит, — ответил Илья, глядя на Ладу с улыбкой. — Она меня хорошо кормит. Скоро лопну. — Ну и правильно, — назидательно сказала мама. — А то вы, спортсмены, только и знаете, что худеть. Илья засмеялся, и Лада вдруг почувствовала, как страх, который ещё недавно сидел где-то в груди, окончательно отпустил. Мама говорила с ним — с ним! — так легко, будто знала его сто лет. А он улыбался и отвечал, и в этой утренней, сонной, домашней сцене было что-то до того правильное, что у неё на глаза навернулись слёзы. — Передаю, — сказал Илья, возвращая телефон Ладе. — Вы договорите. — Лада, — сразу заговорила мама, — он хороший. Сразу видно. Ты его береги. — Обязательно, — ответила Лада, чувствуя, как голос дрожит. — И меня не забывай. Звони. — Не забуду. Они попрощались. Лада отключила телефон, положила его на тумбочку и уткнулась носом в грудь Илье. — Ты чего? — спросил он, обнимая её. — Так, — она шмыгнула носом. — Мама сказала, что ты хороший. — А ты сомневалась? — усмехнулся он. — Ну, ты умеешь притворяться, — сказала Лада и насмешливо улыбнулась, приподняв бровь. — Может, ты просто маскируешься. — Ах ты! — засмеялся Илья, сверкнув глазами, и в следующую секунду подхватил её на руки. Лада взвизгнула от неожиданности, когда он закружил её посреди гостиной, её волосы разлетелись, а руки сами обвили его шею, чтобы не упасть. Комната закружилась перед глазами — стены, потолок, его счастливое лицо, — и она почувствовала себя ребёнком, забыв про все свои страхи и колючки. — Илья, отпусти! — закричала Лада, смеясь, хотя внутри не хотела, чтобы он останавливался. — Не-а, — ответил он, не переставая кружить, а потом, не опуская её на пол, понёс обратно в спальню. Лада болтала ногами в воздухе, пытаясь сделать вид, что возмущена, но улыбка не сходила с её лица. Он опустил её на кровать, накрыл одеялом и лёг рядом, притягивая к себе. — Досыпаем ещё хотя бы час, — сказал он, уткнувшись носом в её макушку. — Я не хочу спать, — пробормотала она, хотя глаза уже слипались. — Врёшь, — прошептал он. — Вру, — согласилась она и провалилась в тёплую, спокойную темноту, чувствуя, как его рука лежит на её талии, как его дыхание смешивается с её, как он целует её в висок — коротко, почти невесомо. Проснулись они через два часа. Солнце уже поднялось высоко, за окном щебетали птицы, и в комнате было светло-светло. Лада потянулась, села на кровати, посмотрела на Илью — он лежал на спине, смотрел в потолок и улыбался. — Чего улыбаешься? — спросила она. — Думаю, — ответил он. — О чём? — О том, как хорошо. Что ты здесь. Что не надо никуда спешить. — Да, — тихо сказала она, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, от которого хочется обниматься и не отпускать. Они ещё немного повалялись, потом наконец встали, оделись и решили прогуляться по городу. Лада надела джинсы и свою чёрную футболку, а поверх — его толстовку, которую так и не вернула. Илья надел простую серую худи, кепку и джинсы. Они вышли на улицу, и солнце ударило в глаза. Город был красивым — не таким, как Милан, не таким, как Питер. Своим. Они шли по широким улицам, между аккуратными домиками с зелёными лужайками, и молчали. Иногда Илья указывал на какой-нибудь дом и рассказывал, кто там живёт — его старый тренер, или друг детства, или просто знакомая, у которой коллекция пони. Лада слушала, кивала, иногда задавала вопросы. Ей нравилось. Нравилось узнавать его мир не через экран телефона, а вживую. — А здесь, — сказал Илья, останавливаясь перед небольшим парком, — я в детстве учился кататься на велосипеде. Упал сломал коленку, до сих пор шрам. — Покажи, — попросила Лада. Он закатал штанину, показал ей бледный шрам, и она провела по нему пальцем. Он вздрогнул, не от боли — от её прикосновения. — Пф, пустяк, — усмехнулась Лада, закатывая рукав его толстовки, которая висела на ней мешком. — Посмотри, что у меня. Она повернула руку локтем вверх, и Илья увидел огромный шрам — неровный, бледный, но до сих пор заметный. Кожа в этом месте была словно стянута, будто кто-то неаккуратно сшил её грубыми нитками. — Это я упала с велика, — сказала Лада буднично, разглядывая шрам вместе с ним. — И проехалась локтем метра два по асфальту. Мама потом говорила, что кусок кожи остался на дороге. Я не смотрела. Илья удивлённо смотрел на Клюкву, на её спокойное лицо, на то, как она буднично, почти равнодушно рассказывала о том, как падала с велосипеда, как сдирала кожу, как не смотрела на свои раны, потому что боялась увидеть что-то страшное. И не понимал — как она может говорить об этом так легко? Без содрогания, без желания забыть, без той дрожи в голосе, которая появляется, когда вспоминаешь боль. А потом вспомнил себя. Сколько раз он падал на льду? Сотни. Тысячи. Лед холодный, твёрдый, безжалостный. Он ударялся коленями, локтями, головой. Вставал. Отряхивался. И снова — прыжок, снова падение, снова подъём. Зрители ахали, кто-то закрывал глаза, кто-то кричал «вставай!». А он смотрел в их испуганные лица и не понимал — чего они боятся? Он же встанет. Он всегда вставал. Упадёт — значит, поднимется. Не в этот раз, так в следующий. Не сегодня, так завтра. Тут они похожи. Они прогулялись по парку. Лада постоянно просила сфотографироваться, а Илья, закатывая глаза, послушно выполнял её приказы. То у дерева встанет, то на лавочку ляжет, то сделает вид, что целует её в щёку, а она в этот момент корчит рожицу. Короче, ноль эстетики, только юмор. Но на всех фотографиях они получались счастливыми — по-настоящему, без фильтров, без попытки казаться лучше. — Пойдём, — сказал Илья, беря Ладу за руку и ведя её не к выходу из парка, а куда-то в противоположную сторону. — Куда? — спросила она, но он только улыбнулся и сжал её пальцы крепче. Они прошли несколько кварталов, мимо таких же аккуратных домиков, мимо зелёных лужаек, пока не оказались перед неприметным зданием, больше похожим на старый склад. Илья достал ключи, открыл дверь, и Лада шагнула внутрь. Это был каток. Маленький, не такой, как те огромные арены, где проходили соревнования. Домашний, почти уютный. Лёд блестел в свете редких ламп, и в воздухе пахло холодом и чем-то знакомым — тем самым, миланским, от которого у неё ёкнуло сердце. — Что это? — спросила она шёпотом, будто боялась нарушить тишину. — Местный каток, — ответил Илья, стягивая кроссовки и доставая откуда-то из-за скамейки свои коньки. — Я договорился, чтобы нас никто не трогал. Хотел показать тебе. — Мало тебе тренировок? — Лада скрестила руки на груди, прищурилась, но в голосе слышалась ухмылка. — Решил в свой выходной на лёд притащиться? — Ну, на тренировке я занимаюсь, — он пожал плечами, улыбаясь. — А тут можно просто покататься. Для удовольствия. — Здорово, — она огляделась. — А где мне коньки взять? — Херня вопрос, — Илья подмигнул. — Всё уже организовано. Он пошёл куда-то в сторону, в полумрак за скамейками, и Лада потеряла его из поля зрения. На секунду ей стало не по себе — тишина, холодный воздух, лёд, который матово блестел в темноте. Но через минуту он вернулся, держа в руках пару красивых, новых коньков. Белых, с серебристыми лезвиями, которые сверкнули в свете ламп. — Это мне? — не поверила Лада. — А кому ещё? — он протянул их ей, и она взяла, чувствуя, как сердце ускоряется. Коньки оказались идеального размера. Она села на скамейку, стянула кроссовки, надела их, принялась зашнуровывать. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от волнения. Илья уже стоял на льду, ждал, протягивал руку. — Иди сюда, — позвал он, протягивая руку. — Иду, — еле-еле перебирая ноги, ответила Лада, пытаясь не рухнуть куда-то в сторону. Коньки казались ей непослушными, лезвия скользили, ноги разъезжались, и она чувствовала себя пингвином, который впервые вышел на лёд. Илья взял её за руку и повёл в центр. У Лады с непривычки начали трястись ноги — не то от холода, не то от напряжения. Она крепко держалась за него, вцепившись мёртвой хваткой в его предплечье, а он, как будто специально, не давал ей привыкнуть. Просто вёл за собой, не сбавляя темпа, и её ноги семенили следом, путаясь и скользя. — Погоди, — выдохнула Лада, останавливаясь. — Дай мне войти в гармонию со льдом. Она отпустила Илью, разжала пальцы, и встала в центре катка, широко расставив ноги и балансируя руками, будто канатоходец. Немного прошлась по льду — короткими, неуверенными шажками, то и дело хватаясь за воздух. Со стороны это выглядело нелепо: её коньки то и дело норовили разъехаться в разные стороны, и она дёргалась, пытаясь удержать равновесие. Илья смотрел за этой картиной и пытался не засмеяться. Губы дрожали, уголки рта подёргивались, но он держался — из последних сил, только чтобы её не обидеть. — Ну и как? — не выдержал он, усмехаясь. — Уловила связь с катком? Лада повернулась к нему, прищурилась. В её глазах горел тот самый огонь, который он так любил. — А ты погоди, — сказала она, распрямляя спину и принимая более уверенную позу. — Сейчас в кондицию войду — и ты попляшешь. — Очень жду, — усмехнулся Илья, скрещивая руки на груди. Она сделала глубокий вдох, выдохнула, снова вдохнула. Потом — осторожный шаг вперёд, ещё один, ещё. Ноги привыкали, лёд переставал быть врагом. Она почувствовала, как лезвия скользят — ровно, без рывков. И вдруг — поехала. Не быстро, не грациозно, но сама. Илья смотрел, как она двигается, и улыбался. Не насмешливо — тепло, почти нежно. Она была нелепой, смешной, неуклюжей. И он любил её за это. За то, что не боялась быть смешной. За то, что пробовала. За то, что стояла на льду, дрожа, но не сдавалась. — Я же говорила, — сказала Лада, проезжая мимо него и чуть не падая в повороте. — Ещё слово — и ты попляшешь. Пару минут — и всё готовы. Лада летала на льду. Нет, правда — летала. Не так грациозно, как фигуристы по телевизору, но с такой отдачей, с таким счастьем, что Илья не мог оторвать взгляд. Она двигалась, иногда не вписывалась в поворот и с громким «ой!» сталкивалась с бортом. Но она лишь смеялась — звонко, свободно, запрокидывая голову, будто падения были частью танца. Илья подхватывал её, ставил на ноги, и она снова летела. — Всё, закончили упражнения, — объявила Лада, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Время танцев. Она достала телефон, покопавшись в кармане толстовки, включила свой плей-лист. Из динамиков полилась весёлая, ритмичная музыка — та самая, под которую невозможно стоять на месте. Сначала они просто кружились. Вдвоём, в центре этого маленького, почти домашнего катка, смеялись. Но потом — понеслось. Илья показывал свои таланты: то прыжок сделает — невысокий, но такой лёгкий, что сердце замирало, то возьмёт Ладу на руки и начнёт катать по кругу, будто она была невесомой. — Отпусти, балбес! — кричала Лада, вцепившись в его шею мёртвой хваткой. — Мы же наебнемся! — Не, не упадём, — издевался он, прижимая её крепче. — А если упадём — лететь недалеко! Лада пыталась утихомирить свой страх. Сердце колотилось где-то в горле, когда он кружил её, балансируя на одном коньке, но она не вырывалась. А когда наконец отпустил — не уехала в сторону, не откатилась на безопасное расстояние. Вместо этого подошла ближе и начала бить его руками. Не сильно — так, по-девчачьи, хлопая его по плечам, по груди, по рукам. — Ты идиот! — кричала она, но голос дрожал от смеха. — Я сейчас в обморок упаду! — Не упадёшь, — он перехватил её руки, прижал к себе. — Я держу. — А если бы упала? — А если бы — я бы поймал, — он улыбнулся — не нагло, а тепло, почти нежно. И тут заиграла более спокойная мелодия. Та, под которую не хочется прыгать, не хочется выделывать пируэты и рисковать. Под которую хочется просто кататься — не спеша, наслаждаясь льдом, наслаждаясь тишиной, наслаждаясь друг другом. Lil Bo Weep — «Raw Version Freestyle». Грустная, тягучая, та самая, под которую Лада когда-то плакала, свернувшись калачиком на кровати. Тогда она слушала её в наушниках, закрыв глаза, и чувствовала, как боль разливается по телу, не находя выхода. А сейчас — каталась под неё с ним. На льду. Казалось бы, лёд — холодное место, где за малейшую ошибку ты упадёшь, и будет больно. Где нет места мягкости, где каждый сантиметр требует контроля и выдержки. Но с ним это место становилось райским уголком. Где не было ни боли, ни холода. Где они были просто двумя людьми, которые держатся за руки и не хотят отпускать. Лада подъехала к Илье. Он взял её за талию и просто повёл. Нет точного ориентира, нет выверенной хореографии, нет плана. Он и не нужен был. Они сами чувствовали его — этот странный, невидимый ритм, который возникал между ними, когда они были рядом. И сами составляли его — вдох, шаг, касание, ещё вдох. Лада положила голову ему на плечо, закрыла глаза. Его рука на её талии была тёплой даже сквозь толстовку. Он вёл её медленно, нежно, будто боялся, что она исчезнет, если ускорится. Лёд под коньками тихо поскрипывал, и этот звук смешивался с голосом певицы, которая пела о чём-то своём, таком же уязвимом, таком же настоящем. — Помнишь Милан? — тихо спросил Илья. — Наш первый день на льду? — Помню, — так же тихо ответила Лада, не открывая глаз. — Ты ведь мне сразу понравилась, — он провёл пальцем по её спине, чуть заметно, почти невесомо. — Хотел тебя так же обнять, как сейчас, но понимал, что нельзя. Да и ты отталкивала. Лада тихо усмехнулась. Она всё помнила. Каждую деталь. Как он стоял у бортика, как смотрел на неё, как она испугалась, когда заметила его. Как они кружились под её песни, которые тогда казались ей слишком личными, чтобы делить их с кем-то. Помнила его руки, которые впервые легли на её талию. Помнила, как боялась поднять глаза. — А теперь мы здесь, — продолжил он, и в его голосе не было привычной наглости — только тихая, спокойная нежность. — На самом деле, я давно хотел это повторить. Мы часто с тобой встречаемся на льду, но на разных сторонах. А я хотел, чтобы мы были вместе. Лада подняла голову, посмотрела на него. В его глазах отражался свет ламп, и казалось, что он смотрит на неё так, будто она была единственным человеком на этом катке, в этом городе, в этом мире. — Вместе, — повторила она. — Мы уже вместе. — Да, — он улыбнулся. — Но теперь я могу тебя обнимать. Время шло быстро, никого не щадя. Ещё минуту назад они кружились под музыку, и Лада чувствовала себя почти фигуристкой, а сейчас уже сидела на скамейке, стягивая коньки. Ноги гудели, колени болели — она падала много, раз десять, не меньше. Но каждый раз вставала, смеялась и снова летела, будто ничего не случилось. Илья помог ей снять коньки, убрал их в чехол. Лада посмотрела на свои джинсы — они были мокрыми. Не просто влажными, а именно мокрыми, насквозь, от ледяной стружки, которая набивалась в ткань при каждом падении. Она провела рукой по коленям, и пальцы стали холодными и липкими. — Ну, — сказал Илья, глядя на неё с усмешкой, — вид у тебя такой, будто ты из сугроба вылезла. — А ты думал, я фигуристка? — огрызнулась Лада, но без злости. — Нет, — он притянул её к себе, чмокнул в лоб. — Ты моя Клюква. Мокрая, но своя. Илья, понимая, что вести её по улице в таком виде — плохая идея, достал телефон, заказал такси. — Поехали домой, — сказал он, беря её за руку. — Там согреешься. По приезду домой Илье позвонила мама. Телефон зазвонил, когда он только успел стянуть толстовку и кинуть её на спинку стула. — Ребята мои, — раздался из динамика тёплый голос Татьяны, — приезжайте на ужин. Мы тут блинов напекли, а есть некому. Так что давайте подтягивайтесь. — Хорошо, мам, — улыбнулся Илья. — Только сейчас Лада переоденется, и поедем. А то вся мокрая. — Мокрая? — в голосе Татьяны послышалось удивление. — Так на улице же вроде не было дождя. — Дождя не было, — усмехнулся Илья, бросив взгляд на Ладу, которая уже стягивала мокрые джинсы и искала сухие. — Зато лёд был. На том конце провода повисла пауза. Потом Татьяна тихо вздохнула — тем самым вздохом, который Илья знал с детства. Вздохом, означающим: «Ну что с тобой делать». — Ты опять свою даму на лёд повёл? — спросила она с укоризной. — Хотя бы раз в ресторан позвал. А то она тебя только на льду и видит. — Мам, — Илья закатил глаза, — мы были на катке всего пару часов. — Пару часов, за которые она вымокла до нитки, — не сдавалась Татьяна. — Ладно, приезжайте. Я её чаем отпою и блинами накормлю. А ты — в следующий раз думай головой, а не коньками. — Договорились, — улыбнулся Илья и сбросил звонок. Пара уже была на знакомом им адресе. Дом Малининых. Как только они переступили порог, Ладу окутал запах тепла и горячего чая — тот самый, домашний, который она помнила с детства, но который давно забыла. Татьяна суетилась у плиты, Роман накрывал на стол, а Лиза уже сидела на своём месте и болтала ногами, с нетерпением ожидая блинов. Они сели за стол. Лада взяла в руки кружку с чаем, согревая ладони, и вдруг телефон завибрировал. На экране высветилось: «Мама». Лада покраснела — ну почему именно сейчас? — но понимала, что сбрасывать нельзя. Мама волнуется, мама ждёт, мама переживает. — Кто там? — поинтересовался Роман, заметив её растерянный взгляд. — Да мама, — ответила Лада, уже собираясь выйти из-за стола, чтобы поговорить спокойно, без свидетелей. — Сейчас минутку, я ей отвечу. — Не уходи, — спокойно, но твёрдо сказала Татьяна. — Мы тоже с твоей мамой хотим поговорить. Лада замерла. Посмотрела на Илью — тот пожал плечами, мол, не я это придумал. Потом на Татьяну — в её глазах не было ни капли насмешки, только искреннее желание. Лада вздохнула, нажала «ответить» и поднесла телефон к уху. — Привет, мам, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Привет, доча, — голос мамы был бодрым, почти весёлым. — Как вы там? Чем сегодня занимались? — Да на каток сходили, — ответила Лада, чувствуя, как её лицо заливает краска. — А чего твой Илья других мест не знает? — усмехнулась мама, и Лада прикрыла глаза, понимая, что сейчас начнётся. Услышав этот разговор, все сидящие за столом засмеялись. Татьяна прикрыла рот рукой, Роман усмехнулся, Лиза, хоть и не понимала, о чём речь, засмеялась за компанию. Илья покраснел. Сидел, смотрел в свою тарелку и делал вид, что ему очень интересно изучать узор на скатерти. — Ой, а вас там сколько? — услышав посторонние голоса, спросила мама. — Нас тут пятеро, включая меня, — ответила Лада. — Я, Илья, его родители и сестра. — О-о, все в сборе, — протянула мама. — Может, трубочку передашь? И тут Лада увидела, как Татьяна засветилась. Будто ждала этого. Ну вообще да — она этого ждала. Весь вечер, наверное, с того самого момента, как они переступили порог. Лада передала телефон маме Ильи и, поймав её взгляд, кивнула — мол, давайте, включайте громкую, чего уж там. — Здравствуйте, — раздался из динамика голос мамы Лады. — Меня зовут Екатерина, мама Лады. — Приятно познакомиться, — ответила Татьяна, и в её голосе слышалась искренняя радость. — Татьяна, здесь рядом мой муж Роман, по совместительству отец Ильи. Роман кивнул, будто его могли видеть, и сказал: «Добрый вечер». — А может, включим видеозвонок? — предложила Татьяна. — А то голоса слушать — это не то. — А давайте! — радостно согласилась Екатерина. И через секунду экран телефона ожил. На нём появилась мама Лады — женщина с добрыми глазами, короткой стрижкой и лёгкой усталостью в лице, которую она прятала за улыбкой. — Петрович, иди сюда, — позвала она куда-то вглубь комнаты. — Будем с будущими родственниками знакомиться. Лада прикрыла глаза. «Будущие родственники». Мама сказала это так естественно, будто они уже всё решили, будто свадьба была делом решённым. Она боялась посмотреть на Илью. Но он сам сжал её руку под столом. На экране появился отец Лады — высокий, седоватый, с добрыми морщинками у глаз. Он махнул рукой камере и сказал: — Здравствуйте. А мы тут, значит, родня? — Похоже на то, — усмехнулся Роман, и все засмеялись. Дальше завязался разговор — ни о чём и обо всём сразу. О погоде, о работе, о том, как быстро растут дети. Татьяна показывала свои блины, Екатерина — кота, который спал на диване. Михаил - тот самый Петрович разговаривал с Роман о мужских делах — машины, стройку, что-то ещё. Лиза подбежала к телефону, прокричала: «Здравствуйте!» и тут же убежала. — Как у молодёжи всё быстро, — смеялась Екатерина, качая головой. — Это нам надо было чуть ли не годами ждать первого шага в сторону друг друга, а тут две недельки — и всё готово. Любовь на века. Татьяна лишь кивала в знак согласия, улыбаясь своим мыслям, будто вспоминала что-то своё, давнее, такое же тёплое и нелепое. А ребята сидели и просто молчали. Смотрели друг на друга и неловко переглядывались. Лада чувствовала, как её щёки горят, Илья тоже покраснел, но не отводил взгляд. Под столом их руки переплелись, и это маленькое касание было громче любых слов. — А я так и не понял, — раздался голос Михаила Петровича, отца Лады. Тот самый, советский, с лёгкой хрипотцой и добродушной неторопливостью взрослого мужчины, который уже давно отстал от современных технологий. — А Илья кем работает? Я слышал, чего-то со льдом связано. Типа лёд заливает на аренах? Лада прикрыла глаза. Ей захотелось провалиться сквозь землю. Илья замер, не зная, смеяться или нет. Екатерина вздохнула — тем самым вздохом, который Лада знала с детства, вздохом «ну вот опять». — Нет, — терпеливо сказала она. — Он фигурист. — Фигурист? — Михаил Петрович прищурился, переваривая новость. — Это типа балет на льду? — Нет, — голос Екатерины стал чуть твёрже. — Он спортсмен. Олимпийский. Его ещё по телевизору показывали. — По телевизору?! — Михаил Петрович даже привстал с места, будто это могло помочь ему лучше разглядеть Илью через экран телефона. — Так он что, крутой какой-то? Лада закрыла лицо рукой. Илья, кажется, перестал дышать. — Миша, — Екатерина уже начинала закипать, но старалась сохранять спокойствие. — А где они познакомились? — Так я думал, его разнорабочим наняли, — недоумевая, ответил Михаил Петрович, и в его голосе слышалось искреннее, детское удивление. И тут засмеялись все. Илья тоже не выдержал — рассмеялся, громко, свободно, запрокинув голову. А Лада... Лада сначала закрыла лицо руками, а потом сквозь пальцы увидела его — счастливого, смеющегося, такого живого. И тоже засмеялась. — Да я не хотел никого обидеть, — Михаил Петрович развёл руками, будто оправдывался перед всеми сразу. — Просто непривычно. Обычно тут, в 21 год, парни бутылки сдают, а тут — спортсмен. — Пап, — вздохнула Лада, чувствуя, как внутри поднимается то самое тёплое раздражение, которое она всегда испытывала, когда отец начинал свои «а вот раньше». — Сейчас бутылки никто не сдаёт. — Воот, — Михаил Петрович поднял палец кверху, делая вид, что только что доказал что-то важное. — Сейчас даже бутылку не сдают. Просто сидят на плечах у матерей, лодырничают, в телефонах зависают. А тут — атлет. Спортсмен. Фигурист, понимаешь. Он произнёс это «фигурист» с таким уважением, будто речь шла о космонавте или олимпийском чемпионе. Лада посмотрела на Илью — тот сидел, слегка опешив, но на его лице уже проступала улыбка. Вечер шёл как обычно, но в то же время — совершенно нетипично. Всё происходило слишком быстро и слишком сразу. Родители обменивались историями, смеялись над неловкостями, обсуждали будущее, которого никто не знал. Илья сжимал руку Лады под столом, иногда они переглядывались, и в этих взглядах читалось одно: «Ты как? — Я пока держусь. — Я рядом». Для всех это было в новинку. Татьяна и Роман впервые разговаривали с родителями девушки сына — не прости по видеосвязи, не через переводчика, а вот так, по-простому, с блинами и чаем. Екатерина и Михаил впервые видели того самого «фигуриста», о котором дочь рассказывала с таким светом в глазах. Им было непривычно, странно, немного страшно — но в хорошем смысле. Только Лиза получала от этого удовольствие. Она сидела на своём стуле, болтала ногами и смотрела, как старший брат смущается и нервничает, и улыбалась во весь рот. Ей было весело. Ей казалось, что это какая-то новая игра, где взрослые ведут себя как дети, а дети — как взрослые. Но вечер подходил к концу. Часы на стене показывали уже одиннадцать, голоса стали тише, разговоры — медленнее. Экран погас. В доме стало тихо. Татьяна ушла на кухню мыть посуду, Роман — в кабинет, доделывать какие-то дела. Илья и Лада остались в гостиной. — Ну вот, — сказал он, обнимая её. — Теперь и родители знакомы. — Да, — она уткнулась носом ему в плечо. — Всё как-то быстро. — Быстро, но правильно, — он поцеловал её в макушку. Они сидели, обнявшись, и чувствовали, что в воздухе ещё витает что-то недоговорённое. Какое-то слово, которое никто не произнёс, какая-то мысль, которая не успела обрести форму. Лада подняла голову, посмотрела на Илью. Он смотрел на неё — и в его глазах было то самое, о чём они оба молчали весь вечер.