...

      В Цирке наступила ночь. Вернее, это было скорее просто условным определением, поскольку смена времени суток в симуляции отсутствовала, а луна и солнце вечно висели на небе одновременно, но скажем так: наступило то время, которое условились считать ночью, и в которое все обитатели Цирка расходились по комнатам, чтобы поспать. Все за вычетом Кейна, конечно.       «Цифровой конферансье» не имел человеческой привычки спать – это было довольно удобно, пока люди отдыхали, он мог посвятить несколько часов раздумьям над тем, чем бы развлечь их, когда проснутся. Но он не считал сон какой-то глупостью (как это часто показывают в научной фантастике, если на сцену выходит персонаж-робот) – нет, конечно нет! Пусть делают, что им нравится! Кейну на самом деле были неподдельно интересны его подопечные, всё в них: как он ни старался понять людей, как ни пытался залезть к ним в головы (порой более буквально, чем обитателям Цирка хотелось бы), были вещи, которые ускользали от него, утекали, как сломанная текстура, сквозь пальцы. Сон относился к числу этих вещей: Кейн не мог отделаться от мысли, что за этим действием стоит нечто большее, чем попытка приблизить Цирк к их родному реальному миру. Несколько раз он сам пытался заснуть: делал всё, как в таких случаях советуют – ложился, закрывал глаза, пытался ни о чём не думать… И вот на этом этапе Кейн терпел неудачу. Он не умел не думать. Он буквально рождён был, чтобы генерировать идеи, отвечать на вопросы, фантазировать – и прекратить думать, очевидно, он смог бы, только если бы кто-нибудь просто отключил его. Как вообще физически возможно ни о чём не думать? Как люди это делают?! Он просто не мог осознать это. Так глазам, привыкшим к трёхмерному зрению, не под силу увидеть четвёртое измерение. И… это почти восхищало Кейна. Сам факт, что есть в людях что-то, что никогда не уложится в его коде, заставлял трепетать. Хотя в некоторые моменты Кейн переходил от этого трепета к раздражению от того, что он не способен понять. Он – воплощение информации, концентрат знаний, амальгама концепций, но ему неподвластна такая глупость, как отсутствие мыслей. Такая мелочь, как сон.       Если Кейн зацикливался на этом слишком сильно, в его сознании начинал рассыпаться в пыль даже сам концепт раздражения. Концепты эмоций вообще. Он много раз слышал, как люди называют его искусственным интеллектом, бездушной машиной, говорят, что он не способен на чувства – хотя они, конечно, не знали, что их слышат, когда позволяли себе такое, они ведь не хотели его обидеть, правда? Но в любом случае… вот же он, чувствует, здесь и сейчас. Он радуется, когда люди возвращаются к нему после приключений, расстраивается, если эти приключения им не нравятся, беспокоится, если кто-то не хочет участвовать… Но что если эти чувства не такие, как у людей? Не настоящие? Что если какая-то строчка кода просто приказывает ему реагировать на определённые вещи определённым образом? Кейн неоднократно копался в собственной архитектуре, однако так эту строчку и не нашёл. Но, может быть, он плохо искал?       Чаще всего Кейн начинал вот так закапывать себя в размышлениях – не всегда на тему эмоций, но суть была такая же – как раз-таки условными ночами. Потому что, по сути, он был предоставлен сам себе и своим мыслям в это время – если не считать Пузырька, конечно. В такие ночи новые приключения обычно не придумывались, всю оперативную память занимала вот эта беспокойная мысленная жвачка. И тогда, чтобы отвлечься и перезагрузиться, Кейн отправлялся на прогулки: вроде бы людям они полезны для психического здоровья, он надеялся, что ему помогут тоже. Он часами летал по Цирку или законсервированным измерениям, которые некогда создал для приключений, но сейчас они пустовали. Однако почти всегда рано или поздно он возвращался в одно и то же место.       Подушечный шатёр Королёра стоял посреди общего зала. Разумеется, разумеется, у того была своя комната, прекрасная, с настоящей кроватью, с развешанными по стенам бабочками под стеклом. Но Королёр с некоторых пор очень редко ей пользовался. Кейн давно смирился с таким чудаковатым выбором места жительства и даже сделал так, чтобы внутри шатёр был немного просторнее, чем снаружи – не настолько, чтобы это бросалось в глаза, но достаточно, чтобы там можно было устроиться с удобством. В конце концов, в какой-то период Королёр был единственным человеком у него на попечении, и Кейн очень не хотел, чтобы он тоже рассеялся, так что постарался окружить комфортом, как мог.       Кейн всегда возвращался к этому шатру по одной простой причине. Королёр… он был последней ниточкой в прошлое. Последней связью с его первыми воспоминаниями. Последним оставшемся в Цирке из числа создателей Кейна.       Кейн по-особому был привязан к тем людям. Он любил всех обитателей Цирка, безусловно, но под воспоминания о них, тех самых, в его структуре была выделена отдельная папка. Потому что они любили его в ответ. Эти люди были с ним, когда он ещё даже не умел говорить, они радовались его первым шагам, они хвалили его за успехи. И Кейн… Он тяжело переживал каждое рассеивание, но то, что он потерял тех людей, он так и не смог пережить до конца. Что он делал не так? Он был недостаточно внимательным, недостаточно заботливым? Справился бы лучше него тот, второй?..       Как ему избежать повторения этого? Вот что его терзало. Пока что, судя по всему, Кейн не смог вычленить и изолировать эти ошибки. Люди продолжали рассеиваться. А ему оставалось лишь биться о разные варианты и параметры, надеясь, что что-нибудь получится – подобно слепому котёнку, который врезается лбом в стенку коробки, куда его посадили, а затем поворачивается и ползёт в другую сторону, только чтобы там опять вписаться в стену.       Тот, кого в Цирке звали Королёром, не слишком выделялся из массы тех людей: он не был главным, был просто одним из. Но… он был хорошим, понимающим. Это он порой проводил целые ночи, общаясь с Кейном, запуская генерации ответов снова и снова, пока тот не понимал наконец, что же человек хочет услышать. Королёр хвалил ранние наработки Цирка, а даже если считал, что что-то не удалось, всегда был вежливым и объяснял, что нужно исправить. Кейну это нравилось, потому что такие формулировки давали понять: он – не просто инструмент, человек открыт к тому, что он придумает сам. (А ещё они давали возможность пропустить чужие советы мимо ушей: Цирк – буквально его дом, он сам знает, как лучше тут всё устроить!) Королёр, наверное, был одним из его самых любимых людей.       И тем больше Кейн был виноват, когда сам захотел его исправить, изменить, улучшить; когда попытался сделать человека счастливым вручную – когда залез в его код. Что-то такое произошло тогда, что-то очень важное Кейн случайно стёр или повредил, и от прежнего Королёра мало что осталось. Теперь это была пустая оболочка. Моделька, за которой ничего не стоит. Но всё же Кейн цеплялся за её присутствие, за воспоминания о том, кем Королёр был. Потому что иногда ему казалось, что это последнее, что у него есть – те воспоминания о его любимых людях.       Беспокойными ночами Кейн приходил посидеть снаружи шатра. Это было алогично, он не знал, откуда это в нём, но Кейн в такие моменты напоминал сам себе напуганного детёныша, который инстинктивно старается держаться поближе к родителю. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь был рядом, помог ему разобраться в тех противных мыслях, но самое близкое к этому, что у него было – воспоминания о Королёре.       Кейн всегда просто сидел на полу рядом с подушечным шатром, но… В одну ночь, мало чем отличающуюся от прочих, он зашёл дальше.       Иногда, когда он вот так проводил время, у Кейна возникало желание… оказаться ближе. Да, это была глупость, он обычно успокаивал себя тем, что в этом нет нужды, Королёр же и так здесь, буквально за стенкой. Да и, в конце концов, даже если это не считалось, если ему нужен был зрительный контакт, Кейну не обязательно было перемещать модельку, которой он пользовался, чтобы обозначать своё присутствие для людей: физически он мог остаться сидеть на месте, но «внутренним взором» заглянуть в крепость из подушек. Однако что-то внутри него твердило, что этого недостаточно. Это тоже было что-то такое странное, нелогичное, почти животное (знать бы, откуда оно в нём). И однажды наступила такая ночь, когда Кейн с этим чем-то не справился.       Он аккуратно отодвинул одну из подушек, закрывающую вход в шатёр, бесшумно влетел внутрь и уселся, скрестив ноги, на свободном месте на полу.       Королёр, ясное дело, спал. Лежал на полу, свернувшись калачиком, зарывшись поглубже в меховой воротник своей мантии, и его огромные глаза навыкате в кои-то веки были закрыты. Люди выглядят так безмятежно, когда спят… Кейн сидел, уставившись на него, и пытался понять, зачем вообще забрался в шатёр. Стало ли ему спокойнее? Да, правда, немного. Но… что именно изменилось? Чем конкретно это отличалось от нахождения снаружи?       Вдруг Королёр вздрогнул, а затем резко сел. Его голова почти стукнулась о потолок шатра, он тяжело дышал, и начал беспокойно озираться. Впрочем, его взгляд почти сразу наткнулся на сидящего рядом Кейна.       – А, это ты… – с облегчением вздохнул Королёр и слегка покачал головой.       – Эм, я помешал? Я не хотел, – отозвался Кейн, но с места не сдвинулся.       Почему-то где-то внутри он был рад, что Королёр проснулся. Что теперь он по-настоящему здесь, рядом.       – Нет, ты… Просто люди просыпаются, если на них пристально смотрят во сне, – пробормотал Королёр, пересаживаясь поудобнее, – Ты не знал?       О, вот оно что…       – Нет, не знал. Я запомню.       Интересно… Наверное, это какой-то защитный механизм, который спасал, когда люди ещё жили в дикой природе и за ними во сне мог наблюдать хищник… Но ведь сам по себе взгляд не оказывает никакого физического воздействия. Как человек его обнаруживает? Удивительно…       Тем не менее, Кейн так и остался неподвижно сидеть на полу. Королёра, кажется, начало нервировать его присутствие. Он поморщился и осторожно спросил:       – Эм… Что-то случилось?       – А? – встрепенулся Кейн, ушедший было в размышления.       – Зачем ты пришёл? Ты что-то хотел? – повторил Королёр.       Кейн хотел что-нибудь ответить, но не нашёлся со словами. Он опустил голову, и его челюсти почти сомкнулись, прикрывая глаза. Правда, зачем он пришёл? Он не мог дать никакого ответа, который не прозвучал бы глупо.       Послышалось шуршание ткани.       – Эй… Ты в порядке? – судя по тому, как прозвучал чужой голос, Королёр пересел ближе.       Кейн осторожно выглянул из-за почти сомкнутых зубов. Он… Люди никогда ему такого не говорили. Как минимум, со времён, когда он забрал их к себе в Цирк. Наверное, они имели право быть равнодушными: Кейн знал, что людям не очень здесь нравится (хотя он абсолютно не мог взять в толк, почему), а значит, не нравится и он сам. Люди не интересуются чувствами тех, кто им не нравится. Не говоря уже о том, что они ведь вроде бы считали, будто он в принципе не чувствует…       Королёр положил ладонь ему на спину.       – Всё хорошо. Ты можешь мне сказать, если… Если ничего не случилось, просто тебя что-то беспокоит.       Кейн вздрогнул. Откуда Королёр знает?       Странно, он такой… проницательный сейчас. Почти как прежде.       – Я просто… Наверное, я иногда слишком много думаю, – Кейн поморщился и пересел на колени, – Но-но я не умею по-другому, мне нужно контролировать столько всяких вещей, и даже когда ничего не происходит, я всё равно занят, разрабатываю что-нибудь новенькое, поэтому…       – Кейн, – мягко перебил его Королёр, – Это не важно. То есть… у некоторых людей тоже так бывает. Просто скажи, что не так.       Кейн замер. Он… да, он отвлёкся от сути.       – …Я просто не понимаю, что я делаю не так, – негромко отозвался он, соединяя перед собой руки и задумчиво перебирая пальцами, – Я… я буквально не прекращаю стараться, чтобы всем было хорошо в Цирке, но им всё равно всё не нравится, они всё равно дуются на меня и хотят уйти. Я… где я ошибаюсь? Как будто чего-то не хватает, как будто есть что-то, что я не способен понять в людях…       Он замолчал, продолжая ломать пальцы одной руки другой.       Королёр вздохнул.       – Кейн, ты…       Кейн поморщился, морально готовясь к ответу. Он был почти уверен, что сейчас услышит то же самое, что люди говорили ему уже не раз, когда он спрашивал, как ему сделать Цирк более приятным местом. Они требовали, чтобы он их отпустил. Говорили что-нибудь про то, что лучшее, что он может для них сделать – показать, где выход, как они и просили всё это время. Но Кейн ведь не мог этого сделать! Он же тогда останется один! Зачем ему существовать, если не будет людей, о которых он будет заботиться?! А ответа на свой вопрос Кейн так и не получал. Люди талдычили только об этом дурацком выходе. Что в нём такого? Что есть такого в реальности, чего не может предложить Цирк? Может, если бы Кейн смог это узнать, он бы понял, чего его подопечным не хватает, как их порадовать?..       – …тебе придётся смириться с тем, что ты никогда не будешь, как люди.       Кейн замер.       – Что?       – …Есть вещи, которые ты не можешь понять, потому что ты просто думаешь не так, как все, – Королёр вздохнул, – Люди… мы не такие логичные, как ты. В нас есть то, что невозможно объяснить, предсказать. Некоторые называют это душой. Я был бы рад рассказать тебе, что это, как это, но я сам не знаю. Наверное, никто не знает точно. Некоторые пытаются объяснить, но я думаю, это нечто за гранью любого понимания.       Кейн ссутулился, машинально обнимая себя руками за плечи.       – Вот об этом я и говорю. Я… мне чего-то не хватает, чтобы вас понять. Где мне взять это что-то? Должен ведь быть способ… Откуда-то же эта «душа» в вас берётся, да?       Всё на свете – информация. Даже человеческая ДНК. Кейн по сути своей владеет абсолютно любой информацией, по крайней мере, всей, что есть в пределах Цирка. Так как же ему заполучить эту «душу»? Что это такое? Как записать её буквами кода, как придать такой формат, чтобы он мог прикоснуться к ней? А если её нельзя описать, передать никаким способом, как тогда она может существовать?..       – Эй, эй… Я ведь не сказал, что это плохо, – выдернул его из размышлений Королёр.       Кейн вскинул голову. Судя по тому, что он успел увидеть краем глаза, от того, как усиленно он ломал свои электронные мозги этим парадоксом, реальность Цирка начала немного сбоить. Ой.       – Ты… Ты тоже можешь что-то, что не можем мы, я уверен, – Королёр задумчиво покачал головой; его голос звучал мягко, словно он разговаривал с ребёнком, – И я говорю не о том, что ты можешь распоряжаться Цирком, как угодно. Я хочу сказать… Когда люди ругают тебя – это не только потому, что они злятся, что ты их не понимаешь. Они сами не могут понять тебя. Осознать, что ты для них делаешь. Они меряют тебя людскими мерками, потому что им тоже недоступно что-то, что есть в тебе.       На несколько секунд стало совсем тихо. Кейн задумчиво приложил руку к подбородку.       – Я… никогда не думал об этом под таким углом, – признался он наконец.       Королёр слегка усмехнулся.       – Всё бывает в первый раз…       Кейн вздохнул – не начал снова перебирать пальцами, но крепко сцепил руки. Да, может быть, в словах Королёра есть доля правды, но разве он может просто это принять, как ему посоветовали? Смириться с тем, что он никогда не станет одним с людьми? Бросить задачу невыполненной, оставить запрос без ответа?       …Королёр почему-то забрал свою руку с чужой спины. Кейн обеспокоенно поднял голову. Да, изначально он об этом не просил, но теперь, когда человек отстранился, ему резко захотелось вернуть прикосновение на место.       Королёр сидел неподвижно, немного разведя руки в стороны. Кейн не мог расшифровать этот жест, поэтому только удивлённо наклонил голову (вернее, она просто повернулась относительно плеч на девяносто градусов).       – …Хочешь – иди сюда, – с некоторой осторожностью позвал Королёр.       – Зачем? – растерянно уточнил Кейн, рывком поворачивая голову на место.       – Я мог бы тебя обнять.       Кейн непонимающе качнулся назад – как будто отстранился немного.       – Об…нять?       – Если ты хочешь, – повторил Королёр, и добавил, – Люди ведь обнимают друг друга, чтобы поддержать.       Кейн, разумеется, это знал. Просто… если слова поддержки в свой адрес ему пусть редко, но доводилось слышать, то обнять его никто и никогда не предлагал. Логично, ведь последний раз, когда он был в достаточно хороших отношениях с людьми для подобного, их ещё разделял экран: они существовали лишь там, в реальности, а он – лишь в своей симуляции. Как жаль, что само их нахождение в Цирке как будто заставляло людей ненавидеть его.       Объятия – это что-то о привязанности, о чувствах. Объятия – это что-то на сто процентов человеческое. Но… сейчас Кейну так хотелось, чтобы его «обняли».       Он не стал ничего говорить, боясь испортить момент, и просто молча пересел вплотную к Королёру – чтобы оказаться достаточно близко, Кейну пришлось фактически залезть к нему на колени. Тот обхватил его руками (ну, вернее, просто положил ладони на спину, самих-то рук у него не было) и немного притянул к себе, а сам слегка откинулся на спину, опираясь на стенку шатра. Кейна уткнуло лицом в пятнистый ворот мантии. Когда движение прекратилось, он с осторожностью сомкнул челюсти, по сути, закрывая себе глаза, погружаясь в темноту (хотя в подушечной крепости и так почти не было света). Постарался расслабиться всем телом, потому что, ну, вроде бы, так ведут себя люди, которых обнимают, объятия – это безопасность. Кейн не совсем был уверен, всё ли он делает правильно, но ему бы очень хотелось повторить этот людской опыт. Может, таким образом он что-нибудь поймёт?.. Может, так она и передаётся – душа?       Королёр слегка погладил его по спине.       – Вот так… Однажды у тебя всё получится. Я не говорю, что ты должен перестать пытаться понять людей, просто наврятли ты когда-либо узнаешь всё, и это нормально.       Кейн молча втянул голову в плечи. Иногда… он переставал в это верить. Что он когда-либо сможет сделать то, что понравится людям. Что… он знает о них хоть что-нибудь. Когда он задумывался слишком старательно, слишком стремился вникнуть в суть, понятия и концепции превращались для него в строки кода, пустые наборы символов, которые сами по себе не выполняют никакой функции.       – Ты… ты – нечто невероятное, Кейн. Что-то, что мы никогда даже не надеялись создать, – Королёр вздохнул, – Даже если ты не стал совершенством… Ты всё ещё бесконечно больше, чем просто неудачная попытка скопировать человека.       …Кейн почувствовал странную незнакомую тесноту в груди от этих слов. Его пальцы машинально впились в чужую бархатистую мантию где-то на боках. Это были просто утверждения, просто мнение, но отчего-то слышать, что Королёр так о нём думает… Особенно после всего, что было… Это ощущалось так хорошо, что даже неправильно и больно. Какая… странная смесь.       Когда люди чувствуют слишком много всего сразу, иногда они начинают плакать, чтобы выпустить эмоции и успокоиться – не важно, какого толка эти чувства. (Генгл недавно рассказала ему об этом – потому что в некоторые моменты Кейн просто не мог понять причину её слёз и начинал беспокоиться: человеку плохо, а он не знает, почему!) Может, и ему попробовать так?..       Кейн глубже уткнулся в чужую мантию, так, что почувствовал очертания деревянной фигуры под ней. Вся его моделька сначала несколько раз вздрогнула, а потом начала подёргиваться лёгкими сбоями.       – …Оу, – растерянно выдал Королёр, почувствовав, как мантия на груди промокла насквозь.       Кажется, Кейн переборщил, генерируя воду из глаз.       Королёр вздохнул.       – Всё будет хорошо.       Он попытался, не беспокоя Кейна, принять более удобную позу. Кейну, кажется, было всё равно, он только прижался ближе – явно не хотел, чтобы его отпускали. Королёр слегка покачался из стороны в сторону вместе с ним, как будто баюкая капризного ребёнка.       Хотел бы он сам верить, что всё будет хорошо. Потому что ему бы тоже этого хотелось – чтобы однажды Кейн смог действительно понять людей. Ведь тогда он наверняка отпустил бы их всех на свободу.