Пролог

26 января 1924 года — Московский! Твои большевики там совсем с ума посходили!? Какой ещё Ленинград?! Моё имя — Санкт-Петербург, в крайнем случае Петроград! — Во-первых, перестань кричать, этим ты ничего не изменишь. Во-вторых, это решение не моё, а Съезда народных депутатов, и чем скорее ты с ним смиришься, тем лучше для тебя, — Московский устало потёр переносицу. Новая власть действительно вводила слишком резкие изменения, всеми силами стараясь уничтожить даже память об Империи и династии Романовых: разрушались памятники и храмы, высылались за границу учёные и деятели культуры, менялись названия городов и улиц. Михаил сам был не в восторге от подобных перемен, но сделать действительно ничего не мог, а Саша своим упрямством и нежеланием принимать новые порядки только усугубляла своё и без того шаткое положение в глазах новой власти. — И наконец, в-третьих, почему сразу «мои» большевики? — А чьи? Не мои же, — язвительно отозвалась девушка. — Напомню, что большевики первыми пришли к власти именно в твоём городе, не в Москве, а в Петрограде. К тому же очень символично, если город «трёх революций» будет носить имя вождя пролетариата. — Твой «вождь» уничтожил страну, которую я строила и развивала на протяжении двух столетий!!! Посмотрела бы я на тебя, если бы Москву переименовали в честь какого-нибудь Тохтамыша! В глубине души Саша понимала, что упоминание ордынского ига было лишним, но едва услышав ненавистное прозвище, не смогла сдержаться. Любая ассоциация её города с Лениным или революцией действовала на неё как красная тряпка на разъяренного быка. — Ленин спас страну от развала, а разваливало её Временное Правительство, которое ты, к слову, поддержала, а затем и вовсе уехала из города вслед за бывшим императором, оставив меня разбираться с устроенным тобою бардаком, — зло заметил Михаил, которого всё же задело за живое упоминание ордынского хана. Эти слова были явным камнем в огород бывшей столицы, ведь она действительно изначально поддержала идею отречения от престола Николая Александровича, надеясь, что новым царем станет его брат Михаил. Однако всё пошло не по плану: Михаил Александрович отказался принимать власть, а дальше последовали управленческие кризисы, бесконечные споры с Керенским. В конце концов всё закончилось штурмом Зимнего дворца и разгоном Учредительного собрания, после чего Саша, разозлившись на всех, уехала к семье сначала в Тобольск, а затем в Екатеринбург. Романова едва не задохнулась от бессильной злости и осознания, что всё , что сказал ей Москва,— чистая правда, но признать собственную неправоту было выше её сил. Опершись обеими руками о рабочий стол, за которым сидел Московский, она злобно прошипела: — Что ж, раз уж я такая плохая и никчёмная столица, то не жди от меня ни поддержки, ни помощи. С этого дня все проблемы, которые выходят за пределы моего города и области, меня не касаются. Развернувшись на каблуках, Александра направилась в сторону выхода из кабинета. — Ты куда собралась? — послышался возмущённый вопрос Миши. — Домой. В Ленинград, — не оборачиваясь ответила Саша. Новое название её города прозвучало из её уст с таким холодным отвращением, которого Михаил ни разу не слышал от неё за все двести с лишним лет их знакомства. Он хотел окликнуть её, но поздно, дверь за Романовой уже закрылась.

***

Всю дорогу из Москвы в теперь уже Ленинград Саша находилась в глубоко подавленном состоянии: первая за долгое время личная встреча с Мишей закончилась очередным скандалом. Романова уже не помнила, когда они в последний раз разговаривали без криков и споров. После революции и Гражданской войны Мишу словно подменили, они стали совершенно чужими друг другу. Будто бы вся чистая и искренняя любовь, что была между ними в XIX веке, исчезла без следа, а может, и вовсе никогда не существовала, привидевшись словно мираж в предрассветной дымке. Возвращение домой также не радовало. Руины взорванных храмов, разграбленные дворцы и особняки причиняли воплощению города моральную и физическую боль, а мелькавшие то тут, то там красные знамёна и плакаты с бодрыми пролетарскими лозунгами не вызывали ничего, кроме раздражения. Стараясь не смотреть на то, во что превратили её город, Саша сама не заметила, как вышла на бывшую Дворцовую площадь, ныне названную в честь какого-то революционера, имя которого она даже не старалась запомнить. Взгляд сам собой устремился в сторону Зимнего дворца. Некогда величественная резиденция русских царей находилась в глубоком упадке: частично разграбленная и перекрашенная в отвратительный оранжевый цвет, она являлась немым упрёком самой Александре, символом её полного бессилия и поражения. Словно говоря: «Посмотри, что они сделали со мной. Посмотри, что они сделали с нашим городом, с нашей страной — это всё из-за тебя, это всё твоя вина». Что ей теперь делать? Как жить дальше? У неё не осталось ничего: ни страны, ни семьи, ни статуса, ни даже имени. Будучи не в силах больше здесь находиться, Романова отправилась на Невский проспект, где она жила последние лет пять-шесть, начиная с того момента, как её, полностью ослепшую, находящуюся в истерике на грани безумия, привезли сюда из дома Ипатьевых в Екатеринбурге. Наконец, оказавшись внутри квартиры, которую ей «щедро выделила» советская власть, Саша, толком не раздеваясь, легла на один из дорогих диванов в гостиной, сняла очки и уставилась в потолок пустым взглядом. Она пролежала так несколько часов, до тех пор пока не раздался звонок в дверь. Подождав пару мгновений и думая, стоит ли вставать, Александра направилась в прихожую и, встав у двери, спросила: — Кто там? В ответ она услышала до боли знакомый бархатистый, с лёгким французским акцентом голос: — Chère soeur, открой, это мы. Не веря своим ушам, Романова отперла дверь. На пороге стояли Петергоф и Гатчина. — Соня, Петя... Почему вы здесь? — удивлённо спросила Саша, не ожидавшая появления на пороге её дома младших брата и сестры. — Хотели узнать, как ты тут, — ответила Софья. — Да, особенно в свете последних событий, — добавил Пётр, протянув свежий выпуск газеты «Правда», где размашистыми буквами значилось: «Постановление II-го Съезда Советов СССР: Переименовать Петроград в Ленинград». — Ну, что ж, входите, раз пришли, — ответила Саша, устало отводя взгляд. Видя подавленное состояние старшей сестры, младшие Романовы поняли, что надо что-то делать. Соня отправилась на кухню заваривать чай, а Пётр, положив Саше руку на плечо, провёл её в гостиную, усадил на диван, а сам сел рядом. — Что с тобой, mon chère? Ты сама на себя не похожа. Это ты из-за нового имени расстроилась? — Нет, просто... — Саша сглотнула комок в горле и хрипло произнесла, — просто это я во всём виновата... в том, что произошло с Империей, с династией, со всеми нами. Я ни с чем не справилась... простите меня. В ответ Пётр ласково погладил сестру по щеке и мягко произнёс: — Mon chère, тебе не за что просить прощения, ты сделала всё, что могла, просто такова судьба, c'est la vie. В этот момент в комнату вошла Соня. Она подала Саше чашку горячего чая, а сама села рядом на диван, приобнимая сестру за плечи. Саша почувствовала, что глаза начинает щипать. Будучи столицей, старшая Романова принимала любовь брата и сестры как должное, но сейчас, осознав, что её до сих пор любят даже несмотря на все ошибки и неудачи, она ощутила невероятную благодарность по отношению к ним. — А как там Костя? – спросила она о старшем из братьев. — Я приглашала его пойти с нами, но он не захотел, также он просил передать, что просит прощения за октябрь 17-го года, — поведала Соня. Ах да, октябрь 17-го года— это время, она запомнит навсегда, время, когда ситуация в стране окончательно вышла из-под её контроля и произошло это всё отчасти благодаря её же родному брату. В разговор вмешался Пётр: — Сестрицы, давайте не будем о грустном, в конце концов мы пришли сюда за тем, чтобы поднять настроение нашей любимой Северной Пальмире, а не за тем, чтобы его испортить. Кстати, Аликс, я был недавно на заседании нового клуба поэтов на Фонтанке, могу почитать стихи. Последнюю фразу Петергоф произнес заговорщически, прекрасно зная, что отвлечь старшую сестру от мрачных мыслей можно только разговорами об искусстве, которые они могли вести вдвоём часами. Саша невольно улыбнулась: — Ну, что ж, monsieur, продекламируйте нам ваши стихи. Весь оставшийся вечер Романовы провели весело болтая, смеясь и читая стихи, ненадолго забыв о всех тех страданиях, что принесли им революции и войны, но самые страшные испытания были ещё впереди.