2 часть. Месть и последствия.

Глава 1. «По селу промчался слух…» Мертвый Анархист стоял на опушке, держа в руке череп Казимира, и смотрел на дым, поднимающийся над кузницей. Вокруг него лес замер — ни ветки не скрипнула, ни зверь не прошмыгнул. Природа чуяла присутствие того, кто уже не принадлежал ни миру живых, ни миру мертвых. — Смотри, — сказал он черепу. Живые глаза Казимира, застывшие в костяной глазнице, смотрели туда, куда указывала рука Анархиста. — Видишь кузницу? В ней живет старик, которого все в селе называют дедом. Он кует подковы, чинит плуги, делает ножи. Никто не знает, что он нашел. Казимир не мог ответить. Он мог только смотреть. В кузнице было темно и жарко. Дед-кузнец, сгорбленный, с руками, покрытыми шрамами от искр, разбирал старую печь. Она давно требовала ремонта, и вот, наконец, он до нее добрался. Кирка ударила в глину, и глина осыпалась, открывая пустоту. Кузнец замер. За печью был тайник. Старый, заложенный кирпичом, замазанный глиной так, что никто бы не догадался. Кузнец расширил отверстие, просунул руку и нащупал металл. Холодный, гладкий, тяжелый. Он вытащил находку дрожащими руками. Панцирь. Латы. Шлем. Меч. Все из металла, который он не мог определить — не золото, не серебро, не сталь. Что-то древнее, драгоценное, излучающее тусклый, внутренний свет. Кузнец никогда не видел ничего подобного. Он слышал легенды о таких вещах — доспехах древних героев, которые ковали не люди. — Учитель? — раздался голос от двери. — Что там? Кузнец обернулся. На пороге стоял его ученик — парень лет семнадцати, с открытым лицом и любопытными глазами. Он уже видел тайник. Он уже видел доспехи. — Ничего, — резко сказал кузнец. — Иди, воды принеси. Ученик ушел. Кузнец опустился на колени перед доспехами, гладя их, как гладят любимую женщину. — Знать о находке моей, — прошептал он, — не должен никто из людей... Но ученик уже знал. На следующий день кузнец не мог работать. Мысль о том, что парень может разболтать, разъедала его, как ржавчина железо. Он представлял, как придут соседи, потребуют поделиться, как явятся слуги барона, отнимут всё, а его самого, возможно, убьют, чтобы сохранить тайну. — Знать о находке моей, — повторял он, сидя в темноте, — не должен никто из людей... Вечером, когда ученик пришел просить расчет за неделю, кузнец закрыл дверь на засов. — Учитель? — парень попятился, но дед был сильнее, чем казался. Они боролись недолго. Ученик был молод, но кузнец знал каждый угол своей мастерской, каждую тяжелую вещь, которая могла стать оружием. Молот. Наковальня. Тиски. Когда парень перестал дышать, кузнец долго сидел рядом с ним, глядя на свои руки. — Не должен, — прошептал он. — Никто из людей. Он поднял тело, отнес к тайнику. И тогда ему пришла мысль. Доспехи нужно было спрятать. Тело нужно было спрятать. Почему бы не сделать два дела одновременно? Кузнец надел на мертвого ученика панцирь, натянул латы, нахлобучил шлем. Теперь это был не парень — это был рыцарь в древних доспехах. Мертвый, но неотличимый со стороны. Через неделю в село пришли турки — торговцы, скупщики редкостей. Кузнец вывел к ним "рыцаря", посадил на коня, приторочил веревками, чтобы не упал. — Древний доспех, — сказал кузнец, не глядя в глаза покупателям. — Великого воина. Наследство моего деда. Турки долго торговались, но в итоге выложили мешок золота. Кузнец считал монеты, не веря своему счастью. За спиной турки увозили коня с закованным в латы телом. — Был очень рад, денежки считал, — прошептал Мертвый Анархист на опушке, и в голосе его скользнула усмешка. — Ты видел, череп? Это начало. Но история только разгоняется. Казимир смотрел. Его живые глаза, вставленные в мертвую кость, не могли закрыться. Он видел, как кузнец прячет золото, как заметает следы, как улыбается соседям, делая вид, что ничего не случилось. — Ученик не умер, — сказал Анархист, и в его голосе прозвучало странное удовольствие. — Доспехи, которые нашел старик... они не простые. Они не отпускают. Он повернул череп так, чтобы Казимир видел дальнюю дорогу, уходящую за горизонт. — Смотри. Сейчас начнется самое интересное.

Глава 2. «Но парень с улыбкой стоял…» Дорога от турецкого дворца до родного села заняла у ученика много недель. Он не помнил, как очнулся в латах, как понял, что не может их снять, как турки принимали его за немого рыцаря и кормили с рук, пока не продали султану. Султан оказался любопытным — он приказал снять доспехи, но латы не поддавались ни инструментам, ни магии придворных мудрецов. Тогда ученика просто выставили за ворота: живой мертвец в неснимаемой броне никому не был нужен. Он шел домой пешком, через горы и леса, и в пути что-то в нем сломалось. Или, наоборот, собралось воедино. Латы стали его кожей, тяжесть — привычной, а мысли — холодными. Он вспоминал, как кузнец смотрел на него перед ударом. Как считал деньги за его тело. И чем дальше он шел, тем яснее понимал: мир не справедлив. Справедливость нужно брать самому. В родное село он вернулся ночью. Никто не узнал его в доспехах. Он пробрался в кузницу, где старик спал на лавке, не подозревая, что его прошлое настигло его. Кузнец проснулся от тяжелой тени, упавшей на лицо. В полутьме он увидел фигуру в древних латах — тех самых, которые продал. В руках фигура держала кувалду. Его кувалду. — Ты... — прохрипел кузнец, но договорить не успел. Кувалда опустилась. Один удар. Второй. Третий. — Трудно узнать было его, — прошептал Мертвый Анархист, наблюдая из тени леса. Череп Казимира видел всё: как ученик бил снова и снова, пока от лица старика не осталось месиво. Как он бросил кувалду и вышел из кузницы, тяжело дыша, но без капли сожаления. — От головы не осталось ничего, — закончил Анархист. — Месть свершилась. Но история ученика не закончена. Смотри дальше. Ученик уходил из села той же ночью. Он не мог здесь оставаться — слишком много вопросов возникнет утром, когда найдут тело. Он шел на север, в сторону болот, где, как говорили старики, люди исчезали без следа. Ему было все равно. Латы защищали от стрел и ножей, а совесть — та давно заржавела, как несмазанный механизм. Луна висела над долиной болот, когда он вышел на тропу. Воздух был сырым, тяжелым, пахло гнилью и тиной. Ученик шел осторожно, ступая по кочкам, обходя илистые промоины. Даже в своих неснимаемых латах он чувствовал, как трясина пытается втянуть его, сожрать, переварить. И тогда он услышал крик. — Помогите! Помогите, кто-нибудь! Голос был старым, надрывным, полным ужаса. Ученик остановился, всматриваясь в темноту. Впереди, по колено в трясине, барахтался старик. Его лицо было перекошено страхом, руки хватались за жидкую траву, которая рвалась под пальцами. Он медленно, но верно уходил вниз. — Сынок! — закричал старик, заметив фигуру на тропе. — Помоги мне, сынок! Не дай утонуть! Ученик не двинулся с места. Он стоял на твердой земле, глядя на тонущего, и чувствовал... ничего. Только странное, щекочущее любопытство. — Ну же! — старик зашелся в кашле, трясина уже доходила ему до груди. — Прошу тебя! Веревку, палку, руку! Что угодно! Ученик медленно опустился на корточки. Сложил руки на коленях, склонил голову набок. В лунном свете его шлем блеснул холодным серебром, и старик на миг увидел в прорези глаза — пустые, равнодушные, без капли жалости. — Не буду я тебе, дед, помогать, — сказал ученик. Голос его звучал спокойно, даже весело. Старик замер. В его глазах мелькнуло непонимание, потом ужас. — Как... как же так, сынок? Я же... я же прошу... — А я не хочу, — пожал плечами ученик. — Знаешь, я никогда не видел, как человек умирает. Вживую. Ну, чтобы смотреть и понимать — как это, когда жизнь уходит. И вот, представляешь, ты мне такой шанс даешь. Он улыбнулся. Широко, искренне. Улыбка не вязалась с тяжелыми латами, с пустыми глазами, с тем, что он только что сказал. — Так что тони, дед. А я посмотрю. Старик закричал. Кричал долго, надрывно, захлебываясь тиной. Он звал на помощь, проклинал, молил, обещал золото, землю, дом — всё, что угодно. Ученик сидел на корточках и смотрел. — Помоги мне, парень, выбраться! — рыдал старик, уходя по шею. Ученик не шевелился. — Помоги мне! Помоги! Когда трясина сомкнулась над головой старика, на поверхности остался только пузырь воздуха, лопнувший с тихим всхлипом. Ученик еще посидел немного, глядя на гладкую, спокойную топь, а потом встал, отряхнул колени и пошел дальше. Он не оглянулся. — Ты видел? — спросил Мертвый Анархист, обращаясь к черепу. — Еще недавно этот парень был беззащитным учеником, которого убил собственный учитель. А теперь он сам смотрит на смерть с улыбкой. Латы, что надел на него кузнец, не снимаются. Но вопрос: это латы сделали его таким? Или он всегда был таким, просто не было случая показать? Казимир не мог ответить. Он только смотрел вслед удаляющейся фигуре в древних доспехах. — Мы пойдем за ним, — сказал Анархист. — Его история еще не закончена. И в ней, кажется, будет много крови. Он шагнул с опушки на болотную тропу, и туман расступился перед ним, пропуская.

Глава 3. «На спирт позарился» Ученик шел по болотной тропе до рассвета. Латы тянули вниз, но он привык к их весу — за месяцы скитаний они стали частью его тела, как вторая кожа. Он не знал, куда идет. Просто двигался вперед, подальше от села, подальше от кузницы, подальше от того, кем он был раньше. К утру болото кончилось, начался редкий лес, а потом и вовсе потянулись поля, огороды, заборы. Маленькая деревушка на отшибе. Ученик обошел ее стороной — не хотел лишних глаз. Но на краю деревни, у самого леса, стояла покосившаяся лачуга, которая привлекла его внимание. Вокруг лачуги валялись пустые бутылки, гнилые доски, какой-то хлам. Забор был повален в нескольких местах. Жилище явно принадлежало человеку, который давно махнул на себя рукой. Из-за угла лачуги показалась фигура. Старуха. Сгорбленная, с длинным носом, в грязном платке, она тащила ведро с какой-то дрянью и бормотала себе под нос. Ученик хотел пройти мимо, но слова, долетевшие до него, заставили остановиться. — ...надоел, ирод, — шипела старуха. — Каждый день у забора шастает, на спирт мой позарился. Ну погоди, погоди у меня... Она поставила ведро, достала из-за пазухи колбу с мутной жидкостью и поставила на видное место — прямо у калитки, на пеньке. Колба блеснула в утреннем солнце, привлекая внимание. Ученик замер за деревом, наблюдая. Старуха скрылась в лачуге. Прошло несколько минут. Потом послышались тяжелые, нетвердые шаги. Из кустов вывалился мужик. Грязный, небритый, в рваной рубахе, с мутными глазами алкоголика. Он сразу увидел колбу, схватил ее, открутил крышку, понюхал. — Спирт, — прошептал он с благоговением. — Чистый спирт. Он сделал большой глоток. Потом еще один. Колба опустела наполовину. Мужик икнул, улыбнулся, пошатнулся и... Ничего не произошло. Он допил остатки, бросил колбу в кусты и, пошатываясь, побрел прочь, что-то напевая себе под нос. Из лачуги выглянула старуха. Увидела пустую колбу, усмехнулась зловеще и скрылась обратно. Ученик покачал головой. Он не знал, что за дрянь была в колбе, но чувствовал — добром это не кончится. Он двинулся дальше, оставляя деревушку позади.

Прошло несколько часов. Ученик углубился в лес, когда сзади послышался крик. Он обернулся. Оттуда, откуда он пришел, поднимался дым. Столб черного, густого дыма. — Что там? — спросил голос. Ученик вздрогнул. Рядом, на поваленном дереве, сидел человек в черном плаще, а на коленях у него держал... череп. Живой череп с глазами, которые смотрели на ученика в упор. — Кто ты? — спросил ученик, хватаясь за меч. — Мертвый Анархист, — представился человек. — А это мой свидетель, Казимир. Не бойся, я не причиню тебе вреда. Мне интересно наблюдать. — За мной? — За всеми. Но сейчас — за тем, что ты пропустил. Смотри. Анархист махнул рукой, и ученик почувствовал, как его взгляд проваливается куда-то в сторону деревни. Он видел то, что происходило сейчас, хотя физически был далеко. Старуха вышла из лачуги вечером, чтобы проверить, подействовало ли зелье. Она ожидала найти пьянчугу мертвым у забора. Вместо этого она увидела, как он поднимается. Мужик вставал с земли медленно, неловко, словно его суставы были сломаны и собраны заново. Глаза его закатились, изо рта текла слюна пополам с кровью. Он повернулся к старухе и зарычал. — Не... надо... так... — прохрипел он чужим, нечеловеческим голосом. — Голову... морочила... Старуха попятилась. Она хотела создать яд, а создала нечто иное — не живое и не мертвое. Тварь, которой нужна была только одна вещь. — Мозги, — прошептала старуха, вспоминая древние рецепты. — Ему нужны живые мозги... Зомби сделал шаг, другой. Старуха бросилась бежать, но куда ей, старой, против того, кто не чувствует боли, не знает усталости? Зомби схватил ее за платок, рванул на себя. — Христианин... я... — прохрипел он перед тем, как впиться зубами. — Вранье... Крик старухи разнесся по деревне. Люди выбегали из домов с вилами и топорами, но то, что они увидели, заставило их замереть. Зомби поднялся с тела колдуньи, повернулся к толпе и зарычал. — Уморить старуха хотела это вечно пьяное тело, — пропел Мертвый Анархист, наблюдая за происходящим с пугающим спокойствием. — Но он богу тоже не нужен. Ужин ищет мертвец. Зомби бросился на селян. Они пытались защищаться, но тварь была сильнее, быстрее, безумнее. Она кусала, рвала, грызла. Кто-то успел убежать, кто-то — нет. — Ходит зомби, — сказал Анархист, закрывая видение. — И теперь у нас есть еще один игрок на поле. Ученик стоял, глядя на пустое место, где только что была деревня. — Зачем ты мне это показал? — спросил он. — Чтобы ты знал, кто бродит рядом, — ответил Анархист. — Ты идешь по миру, убивая тех, кто заслужил. Кузнеца — за предательство. Старика в болоте — за... что? Просто так, ради любопытства? А теперь рядом с тобой появится нечто, что убивает всех подряд, не разбирая, кто прав, кто виноват. — Ты предлагаешь мне его остановить? — Я предлагаю тебе подумать, — Анархист поднялся с дерева, держа череп под мышкой. — Кто ты теперь? Мститель? Палач? Или такой же монстр, как тот зомби, просто в красивых латах? Он шагнул в лес и исчез, оставив ученика одного с тяжелыми мыслями.

Глава 4. «Эх, башка дурная!» После того как Мертвый Анархист исчез в лесу, ученик долго стоял на месте, глядя в ту сторону, где только что дымилась деревня. В голове его звучали слова: «Кто ты теперь? Мститель? Палач? Или такой же монстр, как тот зомби?» Он не знал ответа. И это было страшнее, чем любой зомби. Ученик двинулся дальше, обходя стороной сожженную деревню. Латы гремели на нем, как кандалы. Он шел всю ночь и к утру вышел к другому селу — побольше, побогаче, с каменными домами и крепкими заборами. Здесь еще не знали о том, что творится в нескольких милях отсюда. Он не стал заходить в село. Вместо этого он свернул на окольную тропу, решив обойти поселение по лесу. Но у самого леса, на окраине, стоял дом — добротный, с высоким крыльцом и резными наличниками. Из трубы шел дым, в окнах горел свет. Ученик хотел пройти мимо, но дверь дома вдруг открылась, и на крыльцо вышел человек. Мужик лет сорока, в расстегнутой рубахе, с красным лицом и мутными глазами. Он явно был навеселе, но на ногах держался. — Эй, в доспехах! — крикнул мужик, заметив ученика. — Ты чей такой? Не видал я тебя в наших краях. — Прохожий, — коротко ответил ученик. — Иду мимо. — Иди-иди, — мужик махнул рукой, но потом вдруг остановился. — Стой. Ты... ты как сюда вышел? Из лесу? А там же тропа, я знаю... там только к болотам выход. К старухиной лачуге. Ты оттуда? Ученик промолчал. В глазах мужика мелькнуло что-то — страх? Любопытство? — Слышь, заходи, — вдруг сказал мужик, и голос его стал почти просительным. — У меня тут... ну, выпить есть. Посидим. Расскажешь, что в лесу творится. А то ночь на дворе, а ты в железе этом... небось замерз. Ученик хотел отказаться, но что-то в голосе мужика заставило его задержаться. Не гостеприимство — нет. Что-то другое. Словно мужик не столько звал, сколько тянул его. Как трясина тянет неосторожного путника. — Заходи, говорю, — повторил мужик, и улыбка его стала шире. — У меня и настойка есть. Хорошая. Сам делал. Ученик шагнул к крыльцу.

В доме было тепло и темно. Свечи горели только на столе, остальное пространство тонуло в тенях. Мужик суетился, выставляя на стол миски с соленьями, грибами, квашеной капустой. Потом достал глиняную бутыль и два стакана. — Садись, садись, — пригласил он, разливая мутную жидкость. — Я, знаешь, тут один живу. Скучно. А ты вон какой интересный — в доспехах, из лесу. Прямо рыцарь какой. Ученик сел, но пить не стал. Он смотрел на мужика, пытаясь понять, что его насторожило. Хозяин вел себя странно — слишком суетливо, слишком навязчиво. Он пододвигал еду, подливал настойку, улыбался, но глаза его были пустыми, как у куклы. — Ешь, ешь, — приговаривал мужик. — Всё свое, с огорода. Грибочки вот, сам собирал. А настойка — особая, по секретному рецепту. Старуха одна научила, еще до того как... ну да ладно. Он замолчал, допил свой стакан, и лицо его вдруг стало бледнеть. Не постепенно, а на глазах — словно краска стекала с кожи. — Ты чего, — начал ученик, но мужик уже сидел напротив, посиневший, с запавшими глазами. — Ничего, — прошептал он, и голос его стал тоньше, выше, словно говорил не мужик, а кто-то другой. — Пей, гость. Всё пей. Ученик отодвинул стакан. Мужик встал из-за стола, пошатываясь, и двинулся к двери. — Пойдем, воздухом подышим, — сказал он. — А то душно тут. Они вышли на крыльцо. Луна стояла высоко, заливая двор холодным светом. Мужик обернулся, и ученик увидел, как лицо его покрывается волосами — короткой, жесткой щетиной, которая лезла из пор, из-под век, из ноздрей. Глаза мужика пожелтели, а рот растянулся в улыбке, которая не могла принадлежать человеку. Ученик отшатнулся. Рука его легла на меч. — Эх, башка дурная, — пропел мужик чужим, древним голосом. — Пьяная моя башка... А я всё наливаю, а ты всё пьешь... Всё пьешь... Он шагнул к ученику, и в этот момент мир вокруг взорвался образами. Ученик увидел себя сидящим не на крыльце, а в лесной чаще. В руке у него была не стакан, а шишка, которую он подносил ко рту. Вокруг не было дома — были только деревья, мох и гнилые пни. А напротив него, на поваленном стволе, сидел не мужик. Сидел леший. Тот самый, которого когда-то встретил Казимир. Только теперь он был не в образе деда с хворостом, а в обличье пьяницы-соседа. И он кормил ученика болотной водой, поганками и тем, что люди называют "бесовской едой". — Поглумился надо мной, — прошептал ученик, приходя в себя. — Поймал бы — убил. — А ты попробуй, — оскалился леший. — Попробуй, рыцарь в железе. Только железо твое не простое. Оно тебя держит, а я тебя отпущу. Хочешь? Ученик выхватил меч. Леший рассмеялся — гулко, раскатисто, так, что деревья закачались. — Не руби, не руби, — сказал он, поднимаясь. — Я ж тебя не тронул. Покормил, напоил, поговорил. А ты вон какой злой. Как тот, в латах, что старика в болоте утопил. А? Не ты ли это? Ученик замер. Откуда леший знает про старика? — Я всё вижу, — ответил леший на незаданный вопрос. — Лес мой. А в лесу, кроме тебя, еще один ходит. Зомби. Из деревни той, что сгорела. Он теперь бродит, ищет живых мозгов. Идет сюда. К людям. А ты стоишь и мечом машешь. Он вдруг стал серьезным, и лицо его из пьяного мужика превратилось в то, чем он был на самом деле — древним, мудрым, опасным. — Уходи, парень, — сказал леший. — Уходи отсюда, пока я добрый. А то или я тебя в сосну заброшу, или зомби твои мозги высосет. Выбирай. Ученик опустил меч. Он повернулся и пошел прочь от крыльца, которое снова стало крыльцом, от дома, который снова стал домом. Но он знал — стоит ему оглянуться, и он увидит только лес, пень и шишку в руке. Он не оглянулся.

— Ты видел? — спросил Мертвый Анархист, сидя на ветке старого дуба. Череп Казимира лежал у него на коленях, и живые глаза его смотрели на удаляющуюся фигуру ученика. — Леший — старый игрок, — продолжил Анархист. — Он не злой и не добрый. Он просто любит путать людям карты. Но сейчас он сказал правду: зомби идет. А наш ученик... он становится опаснее. Он убил кузнеца. Он дал утонуть старику. И теперь он носит доспехи, которые нельзя снять. Вопрос: что случится, когда он встретится с тем, кто не чувствует боли и не знает жалости? Казимир смотрел. Он не мог ответить. Но он помнил, как сам когда-то надел шапку, которая не снималась. И как это закончилось. — Мы пойдем за ними, — сказал Анархист, спрыгивая с ветки. — Скоро они встретятся. И эта встреча изменит всё.

Глава 5. «Раздался крик» Ученик уходил от лешего быстро, почти бегом. Он чувствовал, как лес смыкается за спиной, как ветви тянутся к нему, как корни лезут из-под земли, чтобы споткнуться. Но он не оглядывался. Он знал: если оглянешься, леший получит над тобой власть. Он шел всю ночь, а к утру выбился из сил. Латы, которые прежде казались привычными, вдруг стали весить втрое больше. Он сел на поваленное дерево, снял шлем (единственное, что еще поддавалось) и просидел так несколько часов, глядя в одну точку. В голове его крутились слова лешего: «Ты такой же, как тот, в латах, что старика в болоте утопил. А? Не ты ли это?» Он не знал, почему эти слова задели его сильнее, чем крики тонущего старика. Может быть, потому, что леший видел его насквозь. Не человека в латах — а то, что под латами. Пустоту. К вечеру он поднялся, надел шлем и двинулся дальше. Нужно было найти место для ночлега. Лес становился гуще, темнее, и ученик чувствовал, что сбился с пути. Тропа, по которой он шел, исчезла, растворилась в высокой траве и папоротнике. Он брел наугад, пока вдалеке не увидел свет. Костер. Ученик направился к нему, надеясь найти путников или охотников. Но когда он вышел на поляну, то замер. У костра сидел дед. Старый, седой, с длинными усами, в потертом армяке. Он курил трубку и трогал усы, глядя в огонь. Рядом с ним лежала дубина — тяжелая, суковатая, видавшая виды. Ученик узнал его. Это был тот самый леший. Но не в обличье пьяницы-соседа, а в своем настоящем, лесном образе. Тот, который швырял Казимира на сосну. Тот, который говорил с Анархистом как равный. Ученик хотел развернуться и уйти, но в этот момент под его ногой что-то щелкнуло. Железные зубы капкана сомкнулись на щиколотке. Боль была мгновенной и всепоглощающей. Ученик рухнул на землю, зажимая ногу руками. Латы, которые защищали его от стрел и ножей, оказались бесполезны против капкана, поставленного тем, кто знал лес лучше, чем свои пальцы. — А-а-а! — закричал он, катаясь по траве. Дед у костра даже не обернулся. Он докурил трубку, выбил пепел, неторопливо встал, взял дубину и только потом направился к тому месту, где корчился ученик. — Дедушка, милый, спаси меня! — закричал ученик, забыв о всякой гордости. — В капкан угодила нога моя! Леший остановился над ним. Глаза его — желтые, глубокие, как лесные омуты — смотрели на ученика без всякой жалости. Брови его медленно сдвинулись к переносице, лицо стало жестким, почти злым. — Ты мне серьезную обиду причинил, — сказал леший. Голос его был спокоен, но в нем слышалось что-то древнее, неумолимое. — Как смел ты этой ночью в мой лес ходить? О страшном лешем так бесстыдно позабыть? — Я не знал... — прохрипел ученик, пытаясь разжать челюсти капкана. — Я просто шел... — Просто шел, — усмехнулся леший. — Просто шел, просто старика в болоте утопил, просто кузнеца кувалдой забил. Просто, просто. А лес мой. И в лесу моем свои законы. Он присел на корточки рядом с учеником, и лицо его вдруг стало почти человеческим — усталым, разочарованным. — Погибель тебя ждет, — сказал он тихо. — Коль ты со мною повстречался. Ведь больше не живет тот зверь, что в мой капкан попался. Ученик замер. В голосе лешего не было угрозы — была констатация факта. Как приговор. — Но... — начал он. — Но? — перебил леший. — Ты думаешь, я не видел, как ты стоял над тонущим? Не видел, как ты улыбался, глядя, как человек захлебывается тиной? Я всё видел, парень. Лес мой. А в лесу моем ничего не скроешь. Он поднялся, взял дубину и отошел на несколько шагов. — Вставай, — сказал он. Ученик посмотрел на свою ногу. Капкан все еще держал, но боль стала тупой, фоновой — латы, наверное, приняли часть удара на себя. — Вставай, кому сказал, — повторил леший. И ученик встал. С капканом на ноге. С болью, разливающейся по всему телу. Он стоял, шатаясь, глядя на лешего, и ждал. — А теперь иди, — сказал леший. — Уходи из моего леса. И запомни: если еще раз придешь — не капканом встречу, а чем-то похуже. — Ты... отпускаешь меня? — не поверил ученик. — А что мне с тобой делать? — пожал плечами леший. — Ты уже наказан. Капкан снять не сможешь сам, никто не сможет. Так и будешь ходить с ним, пока железо не сотрется или нога не отвалится. А это, — он усмехнулся, — долгий процесс. Ученик рванул с места. Он бежал, не разбирая дороги, перепрыгивая корни, продираясь сквозь кусты. Капкан бил по ноге, отдаваясь болью в позвоночнике, но он бежал. Дико кричал, проклиная ночь, падал, рвал одежду, вставал и снова бежал. Он бежал так долго, что лес кончился. Кончился внезапно, как обрыв. Впереди показались поля, огороды, заборы. Село. То самое, которое он обошел стороной несколько дней назад. Он вбежал в село на рассвете, с капканом на ноге, в грязных латах, без шлема (потерял где-то в лесу). Люди выходили из домов, смотрели на него с ужасом и жалостью. — Помогите, — прохрипел ученик, падая на колени посреди улицы. — Снимите... снимите это... Никто не подошел. Он поднялся сам. И побрел дальше — через село, мимо домов, мимо церкви, к своему прошлому, к тому месту, где все началось. К кузнице. В кузнице никого не было. Тело кузнеца исчезло — кто-то убрал, похоронил, спрятал. Но инструменты лежали на своих местах. Наковальня. Молот. Тиски. Ученик сел на пол, вытянул ногу с капканом и начал пилить. Железо скрежетало, искры летели в разные стороны. Он пилил долго, несколько часов, пока наконец челюсти капкана не разжались. Нога была цела. Латы выдержали. Он сидел в пустой кузнице, глядя на разорванный капкан, и чувствовал только одно: пустоту. Леший был прав. Он уже наказан. Не капканом — собой.

— Интересный поворот, — сказал Мертвый Анархист, сидя на крыше кузницы. Череп Казимира лежал рядом, и живые глаза его смотрели вниз, на ученика. — Леший не убил его, — продолжил Анархист. — Хотя мог. И не потому, что пожалел. Леший не умеет жалеть. Просто он понял: живого наказание страшнее, чем мертвого. Капкан, который нельзя снять, — это метафора, Казимир. Как твоя шапка. Как его латы. Все мы носим что-то, что не можем снять. Вопрос только в том, когда это нас сломает. Казимир смотрел на ученика. В первый раз за долгое время он почувствовал нечто, похожее на сочувствие. — Но история не закончена, — сказал Анархист, поднимаясь. — Зомби все еще бродит. Ученик все еще носит латы. А мы все еще наблюдаем. Скоро они встретятся. И тогда... Он не договорил. Спрыгнул с крыши, подхватил череп и исчез в утреннем тумане, оставив ученика одного в кузнице его прошлого.

Глава 6. «Да кто бы ни был он!» Ученик сидел в кузнице до самого вечера. Он перебирал инструменты, смотрел на наковальню, где когда-то учился ремеслу, на тиски, в которых держал раскаленный металл. Здесь все было чужим теперь. Он сам был чужим. Он вышел из кузницы, когда солнце уже село. Надвигался дождь — тяжелый, осенний, с низкими тучами и порывистым ветром. Ученик двинулся прочь из села, не зная, куда идет. Латы тянули к земле, каждая косточка ныла после капкана, но он шел. Лес встретил его темнотой и сыростью. Дождь начался внезапно — стеной, ливнем, который заливал глаза, стекал по шлему (шлем он нашел в кузнице, старый, запасной), забирался за ворот. Ученик брел наугад, теряя направление, теряя силы, теряя себя. Когда изба возникла перед ним, он принял ее за мираж. Маленькая, покосившаяся, с тусклым огоньком в окне. Но дождь был настоящим, и холод был настоящим, и ученик, не раздумывая, постучал в дверь. Дверь открыла старуха. Дряхлая, сгорбленная, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. Она посмотрела на ученика долгим, изучающим взглядом, а потом улыбнулась. — Замерз, поди? — спросила она голосом, скрипучим, как несмазанная петля. — Проходи, проходи. Место всем найдется. Она пустила его в дом, не спросив ни имени, ни того, откуда он. Развела огонь в печи, достала из запасов похлебку, хлеб, сало. Ученик ел жадно, не чувствуя вкуса, а старуха сидела напротив и смотрела на него с тихой, задумчивой улыбкой. — Переодеться надо, — сказала она, когда он насытился. — Вон там, в углу, одежда есть. Сухая. А я постель на печке разложу. Спи до утра, а там видно будет. Ученик снял латы — впервые за долгое время. Без них он чувствовал себя голым, уязвимым, почти прозрачным. Натянул сухую рубаху, забрался на печь и закрыл глаза. Тепло разлилось по телу. Дождь барабанил по крыше. Ученик начал засыпать, и впервые за много недель ему показалось, что он в безопасности. А потом из-под пола раздался стон. Ученик открыл глаза. Стон повторился — низкий, протяжный, полный боли и голода. Он сел на печи, огляделся. Старуха сидела у окна, сложив руки на коленях, и смотрела на него. — Скажи мне, бабушка, что за шум? — спросил ученик, чувствуя, как по спине ползет холод. — Кто там стонет? — Там мой покойный дед, — ответила старуха спокойно. — Там дух его живет. И по ночам поет. — Поет? — переспросил ученик. — Это не пение, бабка. Это стон. — А для меня — пение, — сказала старуха, и в голосе ее вдруг проступила сталь. — Ты не слушай, спи. Он не тронет. Но ученик уже не мог спать. Стон повторялся снова и снова, въедаясь в мозг, напоминая о том, что он пытался забыть. О старике в болоте. О его криках. О своей улыбке. — Не могу я больше слушать этот жуткий стон, — сказал ученик, спускаясь с печи. — Я пойду и прогоню его. Да кто бы ни был он. Старуха не остановила его. Она только спросила: — Ты уверен, парень? — Уверен, — бросил он, направляясь к подвальной двери. — Ну что ж, — сказала старуха ему в спину. — Как знаешь. Ученик открыл дверь и шагнул в темноту. Он не успел сделать и трех шагов, как дверь за ним захлопнулась. Лязгнул засов. Ученик обернулся, дернул ручку — бесполезно. — Открой! — закричал он. — Открой, старая ведьма! Сверху донесся голос старухи — спокойный, даже ласковый: — Ого, нашелся какой храбрец. А ну-ка, дед, принимай гостей. В темноте подвала что-то зашевелилось. Ученик попятился, нащупывая за спиной стену. Ладонь его скользнула по чему-то влажному, склизкому. Он отдернул руку, и в этот момент в подвале зажегся слабый свет — лампада, висящая на цепи, качнулась, выхватывая из тьмы фигуру. Дед. Он был огромным — под два метра, с широкими плечами и ручищами, каждая в человеческую ногу. Лица почти не было — гниль, кости, лохмотья плоти. Но глаза горели живым, злым, голодным огнем. — Сколько вас таких ходит по лесам, — донесся сверху голос старухи. — Каждый норовит нос сунуть в мой подвал. А я ведь мужа кормлю. Верная жена, понимаешь? Дед шагнул вперед. Ученик метнулся в сторону, но подвал был тесным, заваленным хламом. Он споткнулся о какую-то доску, упал на колени. Дед навис над ним, и ученик увидел, что на поясе у мертвеца висят обрывки одежды — много обрывков. Столько же, сколько было путников, которых старуха заманила в этот дом. — Не надо, — прошептал ученик, поднимая руки. — Я... я тоже убивал. Я понимаю... Дед не понял. Или понял, но ему было все равно. Сверху донесся голос старухи: — Хоть сама его сгубила и на муки обрекла, но пусть знает, что жена ему по-прежнему верна. Ученик закричал. Крик был долгим, предсмертным, полным боли и ужаса, но наверху его никто не слышал — дождь заглушал все звуки. Старуха подошла к окну и выключила свет. В подвале чавканье сменилось тишиной. А потом снова раздался стон — сытый, удовлетворенный. Дед получил свой ужин.

На крыше избы, под дождем, сидел Мертвый Анархист. Череп Казимира лежал у него на коленях, и живые глаза смотрели на дым, поднимающийся из трубы. — Вот так, — сказал Анархист. — Не зомби, не леший, не капкан. Простая старуха, верная своему мертвому мужу. Она не спрашивает, кто ты и что сделал. Она просто кормит своего деда. И каждый, кто входит в ее дом... становится едой. Казимир не мог ответить. Он смотрел на избу, и впервые за долгое время в его костяной голове шевельнулась мысль: «Я мог бы стать таким же. Если бы не Анархист. Если бы не шапка. Если бы...» — Хороший конец для ученика, — сказал Анархист, поднимаясь. — Он начал с того, что смотрел на смерть с улыбкой. А закончил тем, что сам стал чьей-то смертью. Круг замкнулся. Но наша история еще не закончена, Казимир. Осталась третья часть. Он спрыгнул с крыши, подхватил череп и исчез в дожде, оставляя избу старухи догорать в ночи. Внутри, в подвале, дед готовился к новому ужину. А где-то в лесу, не зная, что его жертва уже мертва, бродил зомби, ища живые мозги. Но это уже совсем другая история.