Связанная свобода (dark!Ашриэль)

      Ашриэль — механизм. Скрежещет металлом изредка, но петли все же мажет — остывшим чаем, подаренным на очередном съезде. Все мыслительные процессы сведены до единиц и нулей, ответы краткие — лишь «да» или «нет». Анализирует каждый вдох-выдох, считывает настроение по походке, по прищуру, по улыбке. В его безотказной системе нет огрехов, лишь правильный, выточенный годами результат. И если для кого-то стакан наполовину полон или наполовину пуст, для него это невнесенная в протокол ошибка, просчет, требующий скорейшей ликвидации. Нержавеющий, работоспособный и бездушный — говорят, такой механизм не ломается, но и не любит. Но когда в его отлаженной системе появляешься ты — сквозь все файерволы и логику — конструкция дает сбой. Ты — ошибка. Единственная неисправность в безотказной схеме. Холодный рассудок дает трещину. Механизм, строившийся годами, сбоит и ломается. Тебе стоит лишь взглянуть ему в глаза, нацепить на губы полуулыбку — в его теле обнаруживается вирус, просчет, который рвет цепь логики и выводит из строя всю систему жизнеобеспечения. Ты раздражала. Бесила настолько, что скрипели зубы. Но почему-то именно это и позволяло тебе быть в подчинении Карна дольше всех. Ты — парадокс, аномалия, не подходившая под его стандарты. Досаждаешь и нервируешь, мешаешь мыслить здраво даже в те моменты, когда тебя рядом нет. Его раздражает твое присутствие. Нет, не так. Его корежит. Ломает. Выворачивает наизнанку. Потому что ты единственная, кто не подчиняется логике. И он не может тобой полностью управлять. Он не искал тебя. Ты сама продалась ему за три солара одной темной ночью, когда Карн не по своему желанию прогуливался по улицам Отстойника. Тебе некуда было бежать и негде укрыться — в любом углу, даже дома, тебя ждала одна только смерть. Нет ни лазейки, ни щели, где тебя бы никто не заметил. Не было даже ни одной дыры, в которой тебя бы не нашли — потому что ты нагадила в самой глубокой и страшной. И даже несмотря на ссадины и кровоподтеки, ты улыбалась Карну в лицо. Потому что знала: уж такую, как ты, этот чопорный аристократ точно заметит. И все пошло строго по твоему плану. Жаль, только не учла одного момента. Ашриэль — робот. Он создан, чтобы управлять и контролировать. А больше всего в своей жизни ты ненавидишь подчиняться. У тебя попросту не было выхода. Отрубить член одному из верхушки в Отстойнике было не самой лучшей идеей, но единственной, которая позволила тебе сохранить честь. Поэтому ты выбрала остаться гордой девственницей, отчаянно цепляющейся за шею аристократа, лишь бы прожить еще один лишний день. В Нижнем городе правила были едины: если ты гадишь в Отстойнике, тебе нет места нигде. Поэтому ты сама загнала себя в ловушку. Ашриэль показался в чертовски удачный момент, когда твоя и без того ничтожная жизнь уже держалась на соплях — даже не на нитке. Он протянул руку помощи, и за три солара купил последние остатки твоей хваленой свободы. Осколками разума ты понимала это, но все равно почему-то откладывала данную мысль в далекую полочку. Думала, что тебя не сломает какой-то педантичный хрен. Верила в это.              Но он сломал. Безжалостно вывернул наизнанку всю твою гордость. Ты старалась вести себя безупречно, пыталась быть идеальной, выгибалась так, чтобы понравиться. Не любит мятую одежду? Разглаживала. Ненавидит распущенные волосы? Заплетала. Его могла вывести любая мелочь, даже твой неаккуратный раздраженный вздох — и он припоминал, твоя жизнь никчемна и бесполезна настолько, что по стоимости уступает даже его носовому платку. Терпела, кусала губы от обиды, но подчинялась — ему не составляет труда отрубить тебе голову. Тебя нет ни в списке живых, ни в списке мертвых — для этого мира, по документам, тебя никогда и не существовало. И поэтому твоя смерть не вызовет никаких вопросов. Ашриэль пользовался этим. Иногда, в дни особой раздраженности, даже придавливал к твоей тонкой шее клинок, оставлял рану кровоточащую и брезгливо обтирал металл об носовой платок, который, если ты не забыла, дороже тебя. — Ты снова меня разочаровываешь, — он говорит это настолько равнодушно, что сталь его голоса не холодит, а выжигает. — Я просил всего лишь зачистить район от свидетелей. Ты непроизвольно закатываешь глаза, пока он увлеченно рассматривает бумаги — знаешь, что если заметит твое раздражение, то напомнит из какой дыры вытащил тебя своей грациозной рукой. — Прошу прощения, — склоняешь голову так низко, как только можешь, лишь бы он не разглядел в твоем лике ту каплю негодования, которая переполнит чашу его скепсиса. — Свидетелей оказалось больше, чем было указано. Он даже не отвлекается от бумаг — настолько ему безразличен твой ответ. Тебе на мгновение кажется, что вне зависимости от твоих оправданий он уже готов тебя наказать.       — Причина? — прерывает пелену безмолвия он. — Я все точно рассчитал.       Ты громко сглатываешь. Он наконец-таки отвлекается от собственной макулатуры и направляет свой бесстрастный взгляд на тебя. Приподнимает брови в ожидании твоего остроумного ответа.       Но сарказма в тебе не осталось. Он был. Когда-то очень и очень давно. На некоторые замечания Ашриэля могла отшутиться, съязвить и даже не подчиниться. Первое время ты противостояла ему. Бездумно, отчаянно, смешно. Ты была единственной шестеренкой, которая скрипела в его идеальном механизме. И Карн иногда позволял тебе редкую роскошь — доиграть этот спектакль до конца. Но скоро что-то пошло не так. Ашриэль сам не понял почему эти изменения появились. В какой-то степени ты была похожа на Сайлена: такой же упрямой, своевольной и саркастичной. Только его выходки не раздражали, не приводили в исступление. А твои... Тебе стоило только появиться на пороге, как Карн уже закипал от злости. Ты могла сделать все безукоризненно, просто идеально, но Ашриэль как будто специально искал повод в очередной раз прицепиться, наказать, отчитать — все ради того, чтобы ты хотя бы на мгновение осталась с ним, а не исчезла где-нибудь в подворотне. И тогда он понял. В отношении тебя Карн не хочет командовать. Он хочет управлять. Эта мысль прострелила ему голову в то мгновение, когда он приставил нож к твоему горлу. Именно в тот миг от неожиданности ты выдохнула ему прямо в губы. И его замкнуло. Сломало. Снесло крышу. Он понял что именно его раздражало: ты была слишком свободной для той, кто всецело должен принадлежать только ему. Лезвие случайно полоснуло по коже — очередной просчет и сбой в его идеальной системе. Но он вдруг осознал, какая ты мягкая, живая и беззащитная. Его пальцы дрогнули. Не от картины крови, расползающейся по металлу. От желания прикоснуться, сжать твои запястья настолько сильно, чтобы оставить синяки, и оттрахать тебя до потери пульса. Грубо. По-садистски. Оставить на твоей шее кровоподтеки, чтобы все точно знали кому ты принадлежишь — в таком инфантильном желании он еле-еле себе отказал. Ведь не подросток уже, чтобы гормоны бушевали, но ты смотришь на него так невинно и испуганно.       О боже.       Как же он хочет тебя. Ашриэль — педант до мозга костей. Даже любая соринка, случайно слетевшая с твоих взлохмаченных волос мозолила глаз и вызывала нервный тик. Но он вдыхает аромат твоего тела, отпечатком оставшимся на его носовом платке. Карн ловит себя на том, что хочет коснуться языком твоей чувствительной кожи — в месте, покрасневшем от новой ссадины, в рассаднике бацилл и вирусов. До умопомрачения жаждет оказаться между твоих дрожащих ног и наблюдать за тем, как вздымается твоя грудь — неидеальная, ассиметричная. Он хочет контролировать каждый твой шаг, вздох, улыбку — все это ведь принадлежит ему, верно? А связанные девочки, как правило, много не брыкаются. Связать тебя — первая по-настоящему гениальная команда, которая отдала его холодная система за последние пятнадцать лет. Он не сам пришел к этой идее. Вообще, если честно, во всем виновата ты: ходишь вся такая соблазнительная, шутливо глазки Сайлену строишь и в особые моменты близости с Ашриэлем как будто специально ему в губы выдыхаешь. И смотришь так пугливо и беззащитно, словно знаешь, что это лишь подначивает Карна — хочется поскорее тебя сломать. И в этот раз виновата только ты. Кто тебя надоумил попасться в ловушку для крыс? Свисать с потолка, будучи замотанной в веревки. Беспомощной. Уязвимой. И одежда, как назло, так соблазнительно обтягивала все изгибы твоего тела. Думаешь, он не заметил твой затвердевший сосок? Поверь мне, только на него он и смотрел. Он распутал тебя не сразу. Понаблюдал еще пару минут, сославшись на то, что так тебе и надо, и нехотя разрезал тугие узлы, позволяя тебе высвободиться. Вскользь, словно в шутку промолвил, что если снова оплошаешь, то свяжет уже тебя он сам. Ты посмеялась. Думала, что это просто неудачный юмор. А потом, всхлипывая и умоляя, сидела на его дорогущем ковре и чувствовала, как веревка выворачивает твои суставы. Впервые он связал тебя двадцать три дня назад. Знаешь, его учили завязывать узлы, чтобы обездвижить противников — он научился делать это за две с половиной секунды. Но когда на месте соперника появляешься ты... На один узел у него уходит не меньше пятнадцати секунд — он растягивает момент близости, время, когда он может коснуться тебя и провести подушечками пальцев по выпирающему позвоночнику. Он связывает тебя с хирургической точностью, заставляет конечности изнывать и выкручиваться. И ты умоляешь прекратить, вылизываешь ему подошву и задницу, лишь бы поскорее кошмар закончился. Он знает: ты никуда не сбежишь. Везде тебя ждет лишь смерть. И если бы тебе жизнь не была так дорога, то ты бы не продалась ему за три солара в ту проклятую ночь. Ты будешь хвататься за любую соломинку. И Ашриэль пользуется этим. Ты пыталась спастись. Умоляла Сайлена что-то сделать, пока тот задумчиво разводил руками и не горел желанием мараться в этом дерьме. Признаться, даже сбежать старалась, но все оканчивалось при первой же встрече с охранниками. Нет сопровождения — нет и свободы. Вскоре связывания показались не такой ужасной пыткой. И Ашриэль зашел слишком далеко. А ты терпела. Потому что выхода и не было. — Ты меня разочаровываешь, — он скрещивает руки на груди, пристально вглядываясь в твое побледневшее от страха лицо. — Каждая миссия все хуже. Ему иногда кажется, что ты специально не выполняешь миссии так, как того требует он. И Карну это безумно льстит, ведь если задание не выполнено, то следует наказание, верно? Значит, ты хочешь его. Ашриэля Карна. Жаждешь того, чтобы он связал тебя и отымел прямо на этом диване, на котором греется пока только одна задница. А ты губу от обиды прикусываешь. Потому что знаешь: Карн специально дает тебе те задания, успешное выполнение которых попросту невозможно. Выбор без выбора. Иллюзия. — Я буду стараться, — ты произносишь это на выдохе, но сквозь фразу все равно пробивается эта чертова дрожь, будоражащая все садистские наклонности твоего командира. Твоего хозяина. Глаза опускаешь виновато, чтобы скрыть накатывающую бурю эмоций — злость вперемешку с обидой. И только когда пелена горечи слетает с твоих глаз ты замечаешь... Блять. Черт. Только не это. Только не сейчас. Кровавая капля — та самая, что ты по глупости забыла стереть со своего оружия — уже впитывается в его ковер. И теперь это пятно — красное, живое, жгучее — расползается по его идеальному, нержавеющему миру. Ашриэль это замечает. Ты не поднимаешь глаз, но знаешь точно: этот говнюк расплывается в надменной ухмылке. — Раздевайся. Раньше эта фраза выбрасывала из мыслей хлопком мушкета — громко и неожиданно. Первое время ты строптиво брыкалась, не желая поддаваться прихотям этого ублюдка. Но чем больше времени проходило, тем меньше ты сражалась с его хотелками. Он молотом вбил в твою голову одно негласное правило: если ты не слушаешься своего командира, то и о прекращении наказания даже не мечтай. Когда он берет в свои ладони джутовую веревку, твой словарный запас сокращается до трех слов: «Хорошо», «Простите» и «Слушаюсь». Ты медленно расстегиваешь пуговицы хлопковой рубашки. Неспешно скидываешь ее со своих хрупких плеч, ждешь и ловишь его изучающий взгляд, распыляющий нечеловеческое равнодушие. Но знаешь, что это лишь маска. И попадаешь ровно в цель, когда видишь, с какой силой он сжимает эту веревку. Ашриэль готов был ждать чего угодно и сколько угодно: годами, столетиями любого приказа, любого письма. Но если дело касается тебя, твоего тела, твоей свободы — он не готов ждать ни секунды. Карн сражается с желанием сорваться с места и помочь тебе избавиться от одежды — куда соблазнительнее наблюдать за тем, как ты покорно слушаешься любого приказа, нежели снова ломать твою хрупкую строптивость. Ты расправляешься со штанами так же мучительно медленно, как и со всем остальным. На тебе остается лишь белоснежное нижнее белье, прикрывающее самое интересное — именно то, чего больше всего Ашриэль и ждет. Моментами он запрокидывает голову и жмурится настолько сильно, чтобы заболела голова — это помогает ему не кончить от одного лишь вида твоего обнаженного тела. Дыхание сбивается, сквозь полурастегнутую рубашку виднеются капли пота, покрывшие его от возбуждения. И вот ты стоишь. Обнаженная, смущенно прикрывающая соски — Карн недовольно цыкает, подавая негласную команду: «Опусти свои руки». Ты слушаешься. Он видит тебя — беззащитную и полностью голую. Это настолько возбуждает, что аж до боли. Он чувствует себя натянутой струной, готовой лопнуть от одного лишь вздоха, прикосновения. Его взгляд скользит по изгибам твоего тела — таким соблазнительным, сносящим с ног. В некоторых местах он видит небольшие гематомы — слабые напоминания, отпечатки веревок, которые он собственноручно закреплял на тебе. — На колени. Он не успевает даже договорить — ты уже делаешь размашистый шаг в его сторону и раболепно склоняешься перед ним на колени, складывая руки в замок за спиной. Знаешь, что дальше будет: он поправит веревки и будет закреплять их на твоем теле, начиная с шеи и заканчивая бедрами. В голове ты прокручиваешь его движения как мантру — заучиваешь настолько, что уже становится смешно. И слишком предсказуемо. Одно только пугает тебя — каждый раз он заходит все дальше. — Простите, — шепчешь ты из привычки, соблюдая традицию. Неискренне, притворно так, что от сладости аж скрипят зубы. Ашриэль удовлетворенно хмыкает. — За что? Первый узел — на твоей шее и ниже. Он выкручивает веревку, создавая из нее небольшую косичку, расстилающуюся по твоей ложбинке между грудью. Обвивает этой красной тварью грудную клетку и как бы случайно ладонью дотрагивается до уже возбужденных сосков. Кончики его точеных пальцев пробегаются по коже слишком аккуратно и грациозно — это вызывает у тебя свод мурашек, заставляющих против воли выгибаться навстречу этому необузданному ощущению. А в голове его, разгоряченной и затуманенной, скачет лишь одна мысль, одно желание — прикоснуться к твоему телу не руками, а шершавым языком. Боже, он готов хоть сейчас сойти с ума. Неосознанно ты дышишь ему прямо в шею, не понимая, к какому стояку приводят твои действия. Он дергается от желания прямо сейчас схватить тебя за волосы и прильнуть губами к розовому бугорку на твоей груди — смочить его языком, прикусить так, чтобы ты выгнулась и болезненно застонала. Чтобы умоляла его взять тебя силой. Изнывала от желания почувствовать его губы на своем теле. Все, о чем ты мечтала — проснуться от этого жуткого сна. Он связывает твои руки с особой жестокостью — так, чтобы ныла кожа и выкручивало запястья. Ты слезно мычишь, стараясь хоть так попросить его сжалиться. Но Карна не заботит твой комфорт. — За то, что я плохо выполнила миссию и..., — ты громко выдыхаешь, болезненно и сладострастно, чем лишь сильнее заводишь и без того сходящего с ума Ашриэля. — ...испачкала ковер. Он лишний раз пробегает пальцами по твоему позвоночнику, якобы проверяет узлы. Ты выгибаешься от наслаждения и обиды — то ли стараешься ослабить узлы, то ли избегаешь его прикосновений. Пальцы опускаются к бедрам. Только сейчас осознаешь, что он давно уже сзади тебя — сидит на ковре и подвязывает твои руки. И это понимание приходит в момент, когда он проводит невидимый узор по твоей заднице и громко выдыхает в затылок, будоражит новую волну мурашек. В тебя током бьет нежеланное удовольствие — это настолько задевает твое достоинство, что ты инстинктивно прикусываешь губу. Веревкой он обвивает твои бедра, не для того, чтобы обездвижить, а для эстетического удовольствия — ногами ты все равно можешь свободно двигать, но Карну слишком сильно нравится наблюдать за тем, как веревки подчеркивают твое женственное тело. И вот, его ладонь снова «случайно» касается твоей разгоряченной плоти, и ты затылком чувствуешь, что проступившая влага на пальцах его более, чем удовлетворила. С веревками покончено — верхняя часть твоего тела обездвижена, а сам Карн смотрит на результат своего творения и прозаично вздыхает. Рука пробегается по позвоночнику, застывает на копчике, где покоятся твои руки, и наконец касается задницы. Жестоко и без предупреждения он сжимает ее, вызывая у тебя непроизвольный писк. Боже, это настолько хорошо, что он даже закатывает глаза. Возбуждение сильное до такой степени, что уже вызывает невыносимую боль. Нужна разрядка. Его ладонь опустилась на твою ягодицу — не мягко, не игриво, а с громким и звонким хлопком. Он ударил тебя по заднице. От неожиданности ты вскрикнула, впечатавшись лицом в диван, на котором несколько минут назад горделиво восседал Ашриэль. Хлопок, еще один, потом еще — каждый раз ты старалась заглушить свой вскрик, но удавалось у тебя это крайне паршиво. Ашриэля заводило то, как краснеет твоя кожа, как неосознанно гнется твой позвоночник, и как между твоих ног становится настолько влажно, что влага эта начинает стекать по бедрам. Противишься, кривишься, а уже такая мокрая. — Простите, — снова взмаливаешь ты, заставляя хлопки исчезнуть. Ашриэль внимательно вслушивается в твой сладкий голос. — Я больше не буду. Ты умела довести его до пика одними лишь словами — это раздражало не меньше остального. Он еще даже не трахнул тебя, а уже чуть ли не кончил три раза. Рука с разгоряченной ягодицы сползает к влажным складкам, пальцы быстро находят клитор, чуть надавливают на него и заставляют тебя жадно проглотить воздух вместе со словами, которые не успели вылететь из твоих уст. Он знал в каких точках твое тело вздрагивало сильнее обычного и без зазрения совести возвращался к ним снова и снова. Надавливал на клитор и считал твои вдохи-выдохи, словно проверял, сошла ли ты с ума или нет. Тебе была противна лишь одна мысль о том, что он так нагло трогает твое тело, но это предательское болезненное ощущение в животе не давало покоя — ты жаждала, чтобы он наконец прикоснулся к твоему клитору, к твоей груди, чтобы это возбуждение спало и ты продолжала его ненавидеть, а не хотеть. Вторая рука ложится тебе на грудь, сжимает сосок слегка грубо, выдавливая из тебя одновременно болезненный и полный наслаждения стон. Неосознанно, ты начинаешь бедрами касаться его тела, ощущая, насколько сильно он уже возбужден. Даже сквозь плотную ткань ты словно чувствуешь каждую взбухшую вену на его члене и пугливо тянешься к дивану, чтобы лишний раз не дотрагиваться до этого мужчины. И это становится конечной точкой в его самообладании. Звон пряжки ремня возвращает тебя в жестокую реальность. Ты неосознанно дергаешься, из-за чего руки начинают болезненно ныть. Ашриэль спускает штаны быстро, даже молниеносно, и ты чувствуешь, что его нижнее белье тоже подмокло и приносило Карну дискомфорт. — С-стой, нет, — взмаливаешь ты, наседая своим телом на диван, лишь бы оказаться подальше от Карна. — Не надо без подготовки! Он не слышит. Возбуждение затмило рассудок и все, о чем он сейчас думает — поскорее трахнуть тебя, вдолбить в этот диван, чтобы ты сорвала голос. Ему требуется несколько секунд, чтобы смочить твоей смазкой свой член. Сначала он вводит его медленно, аккуратно, но когда чувствует, с какой силой ты его сжимаешь — теряется окончательно и входит в тебя одним рывком, выбив из твоих легких не только воздух, но и болезненный крик. Боже, как же это хорошо. Ты сжимаешь настолько сильно, что он снова готов вот-вот кончить. В четвертый раз. Его толчки сильные, жестокие и практически безжалостные. Казалось, если бы не диван, сила, с которой он в тебя вбивается, оттолкнула бы тебя на середину комнаты. Ты стараешься выпрямиться, подстроить угол так, чтобы он вдалбливал тебя в точку, приносящую хоть какое-то удовольствие. Но он не позволяет тебе этого. Хватает за шею и прижимает лицом в диван. Все, что тебе остается — отчаянно дергаться и кричать в мягкую подушку. Вскоре твои болезненные мычания сменяются стонами, полными удовольствия. Ашриэль лишь изредка цыкает, стараясь поправлять рубаку, мешающую ему прикасаться торсом к твоей заднице. Поэтому он, окончательно психанув, стиснул край рубашки в зубах, не прекращая тебя трахать. Когда удовольствие было уже близко, твои стоны неосознанно становились громче. Ашриэль считывал это как код, призыв к действию. И резко останавливался за несколько секунд до того, как ты кончишь, вытаскивая пульсирующий член из твоей разгоряченной плоти. Ты обидчиво хмыкаешь в подушку, пока он садится на диван рядом и хлопает по собственной коленке, второй рукой скидывая с себя рубашку. Несколько темных прядей прилипли ко лбу, а извечно бледные щеки слегка покраснели — тебе льстил тот факт, что только ты видишь Карна в таком беззащитном состоянии. Хочется убить. — Теперь твоя очередь стараться, — он пытается выдавить из себя максимальное равнодушие, но сбившееся дыхание не позволяет ему это сделать. — Извиняйся за то, что сотворила. Действиями. Ты понимаешь чего он хочет — воочию наслаждаться своим произведением из веревок. Он хочет посмотреть на то, как сбивчиво вздымается твоя грудь, перевязанная всевозможными узлами. Как ты прикусываешь от удовольствия губу, но смотришь на Ашриэля с вызовом, легкой ненавистью. Он хочет смотреть на то, как ты, ненавидящая и осуждающая, скачешь на его члене в желании наконец-то получить долгожданную разрядку. И ты послушно садишься сверху. Он хватает тебя за талию, чтобы ты не утеряла равновесие, а второй рукой обхватывает собственный член, чтобы ты успешно на него уселась. И хоть из твоих уст лишь несколько минут назад выскальзывало тихое «Простите», прямо сейчас ты готова откусить Карну голову, только чтобы он так самодовольно не смотрел на твое оголенное и вспотевшее тело. Ты медленно вводишь в себя его член, но Карн снова не терпит — уже обеими руками хватает твои бедра и резко тянет вниз, снова выбивая из тебя болезненный крик. Но уже тихий, даже больше похожий на страстный — ты достаточно влажная и растянутая для того, чтобы тоже получить удовольствие. Ты начинаешь сразу быстро, нетерпеливо, жадно. Выгибаешься так, что он дотягивается до той самой точки, током проводящую в твое тело разряды удовольствий. Ты не стонешь. Ты кричишь. От жгучего удовольствия, когда он снова касается твоего клитора, а губами прилипает к груди. Сводящая с ума эйфория задевает каждую клеточку твоего тела, и даже давящие и стягивающие веревки, стирающую твою кожу, уже кажутся не болезненными, а приятными. Боль вперемешку с наслаждением дарят тебе настолько яркий оргазм, что ты не сразу замечаешь, как Карн кончает прямо в тебя, прильнув губами к твоей коже, лишь бы заглушить собственный стон. Он слизывает с твоей шеи каплю соленого пота и даже не кривится, что странно для такого чопорного персонажа, как он. А к тебе на место наслаждение приходит полное осознание и глубокий, ужасный стыд. У тебя не будет даже пятнадцати минут для отдыха. Хоть Ашриэлю и давно за тридцать, при виде тебя его гормоны бушуют как у подростка — он возбудится снова уже через одиннадцать минут. И все, что тебе останется — снова ублажать своего командира и вымаливать у него прощение. И хоть секс у вас страстный, жаркий и бесконечный, ваши губы так и ни разу не соприкоснутся. Ведь чтобы целоваться, нужно любить.       А такие роботы, как Ашриэль Карн, не любят.       Они бывают только одержимы.