школьная практика по анатомии, тема: размножение

Ручка прилетела ровно между лопаток. Даня замер. Маркер в руке застыл над доской. В кабинете химбио после звонка всегда наступала та особенная тишина, когда слышно, как осадочные фракции оседают на дно пробирок. Он медленно опустил руку. Так же медленно обернулся. Диана сидела на последней парте. Нога на ногу. Руки скрещены на груди. Ручка — его синяя гелевая, с погрызанным колпачком — валялась у ее локтя, и она даже не смотрела на нее. Смотрела на него. — Ты чего? — спросил Даня. Голос ровный, но в горле пересохло. — Ничего. — Ручку мою кинула. — Лежала на полу. — И ты решила ее метнуть мне в спину? Диана пожала плечом. Одно движение, ленивое, почти незаметное. Но взгляд не отводила. Она вообще редко отводила взгляд, когда смотрела на него. Это было неудобно, непривычно — большинство людей отводили глаза, когда Даня смотрел в ответ. Диана — нет. Он подошел к ее парте. Не потому что хотел. Просто ноги понесли сами, и он ненавидел себя за это. — Отдай. — Забирай. Она даже не пошевелилась. Ручка лежала рядом с ее локтем, и чтобы взять ее, Дане нужно было протянуть руку мимо нее. Близко. Очень близко. Он знал, что она это понимает. — Ты издеваешься? — При чем здесь издевательства? — голос у Дианы был низкий, спокойный, без тени насмешки. Как будто они обсуждали погоду или результаты контрольной. — Я вернула твою ручку. Она на парте. Бери. Даня стоял. Смотрел на ее пальцы — длинные, с аккуратными ногтями, без лака. На запястье туго затянуты часы. Он знал, что она носит их с первого сентября. Знал, что на левой руке у нее шрам от кислотного ожога — перепутала пробирки на практикуме в прошлом году. Знал слишком много для того, кто делал вид, что ему все равно. Он протянул руку за ручкой. Диана не двигалась. Но когда его пальцы коснулись пластикового корпуса, она вдруг накрыла его руку сверху. Не сильно. Не сжимая. Просто — положила ладонь. Горячую, сухую, чуть шершавую. Даня замер. — Отпусти, — сказал он. Голос сел, и он ненавидел себя еще сильнее. — Не держу. Она правда не держала. Ее ладонь просто лежала на его руке, и убрать ее ничего не стоило. Но Даня не убирал. И она не убирала. В кабинете было тихо. Где-то за окном начинало темнеть, и тени от деревьев ложились на парты длинными, косыми полосами. Пахло реактивами, старой древесиной и — совсем чуть-чуть — табаком. Диана всегда пахла табаком, и Даня ненавидел этот запах за то, что искал его каждое утро. — Ты чего хотела на самом деле? — спросил он тихо. — Спросить кое-что. — Спрашивай. — Зачем ты поправляешь мои пипетки? Вопрос прозвучал неожиданно. Даня растерялся на секунду — слишком много раз он прокручивал в голове варианты этого разговора, но про пипетки не думал. — Они перекошены, — сказал он. — Ты ставишь их в держатель под неправильным углом, и… — Дань. Один слог. И в нем не было вопроса. Она просто сказала его имя — и он замолчал. Диана смотрела на него. Спокойно, ровно. Ее ладонь все еще лежала на его руке, и он чувствовал, как от нее идет жар — по пальцам, по запястью, выше, к локтю, к плечу. Как будто она касалась не только руки, а всего его сразу. — Ты знаешь, зачем, — сказал он. — Хочу услышать. — Я… Он запнулся. Слова застревали где-то в горле, потому что suppressants, которые он глотал каждое утро, работали против запахов, но не против этого — против того, как она смотрела, как пахла, как ее ладонь лежала на его руке и не двигалась. — Ты всегда так делаешь? — спросил он вместо ответа. — Что? — Молчишь и смотришь, пока человек сам не скажет. — Только с тобой. — Почему? Диана чуть склонила голову. Ее взгляд скользнул по его лицу — медленно, будто она читала что-то, написанное очень мелким шрифтом. На губах, на скулах, на том, как он сжимал челюсть. — Потому что ты интереснее всех остальных, — сказала она. — И потому что ты не скажешь, если тебя торопить. Даня выдохнул. Медленно, глубоко, стараясь не вдыхать ее запах. Не получалось. — Ты сводишь меня с ума, — сказал он. И это прозвучало не как признание, а как констатация факта. Усталая, горькая, от которой некуда деться. Диана не улыбнулась. Не сделала победного лица. Просто чуть сильнее сжала его руку — первый раз за весь разговор. — Знаю, — сказала она. — И тебя это не смущает? — Меня смущает, что ты пытаешься это скрывать. Даня дернул руку — резко, зло. Ручка отлетела, покатилась по парте, упала на пол. Диана не отпустила. Теперь она держала крепко, и в ее пальцах чувствовалась сила, которую она обычно прятала. Даня знал, что она сильнее. Знал с первого дня, когда увидел, как она одной рукой переставила тяжелый штатив с пробирками, который другие тащили вдвоем. Но она никогда не давила. Ни разу. — Отпусти, — повторил он. — Нет. — Диана. — Ты сейчас уйдешь, — сказала она спокойно. — И следующие две недели будешь делать вид, что ничего не было. Потом что-нибудь случится — я возьму не ту пробирку, ты ее поправишь, мы снова будем стоять вот так, и ты снова скажешь, что я свожу тебя с ума, и снова уйдешь. Я устала. — От чего? — От того, что ты думаешь, будто я не вижу. Она встала. Медленно, плавно, не отпуская его руки. Теперь они стояли лицом к лицу, и Даня снова почувствовал разницу в росте — полголовы, может, чуть больше. Он смотрел на нее снизу вверх и чувствовал, как suppressants сдают позиции, как его собственный запах — мятный, холодный — начинает просачиваться сквозь таблетки. Диана втянула воздух. Ее ноздри дрогнули, и она отвела взгляд — первый раз за весь вечер. Посмотрела куда-то в сторону, на окно, на темнеющее небо. — Ты поэтому на suppressants? — спросила она, не глядя. — Я на suppressants, потому что я омега и мне так положено. — Не положено. Ты на них, потому что не хочешь, чтобы тебя чувствовали. Боишься, что кто-то захочет? — А ты хочешь? Вопрос повис в воздухе. Диана медленно перевела взгляд обратно. Теперь в ее глазах не было спокойствия. Было что-то тяжелое, темное, от чего у Дани перехватило дыхание. — Ты серьезно спрашиваешь? — голос низкий, почти шепот. — Серьезно. Она шагнула вперед. Один шаг, и между ними не осталось расстояния. Даня уперся спиной в парту, и та жалобно скрипнула, сдвинувшись на несколько сантиметров. Диана не касалась его. Не обнимала, не прижимала. Просто стояла так близко, что он чувствовал жар ее тела сквозь рубашку, слышал ее дыхание — ровное, спокойное, такое спокойное, что это было страшнее любого крика. — Я хочу, — сказала она. — Каждый день. Каждый раз, когда ты проходишь мимо. Когда сидишь рядом и делаешь вид, что меня нет. Когда поправляешь мои чертовы пипетки и делаешь вид, что это просто педантичность. Она замолчала. Ее рука — та, что все еще держала его — чуть дрогнула. Единственное движение, которое выдало, что она не так спокойна, как кажется. — Но я не буду ничего делать, — добавила она. — Пока ты сам не скажешь. — Что сказать? — Что ты хочешь тоже. Даня смотрел на нее. На ее лицо — спокойное, почти непроницаемое. На губы — чуть приоткрытые, и он знал, что у нее аллергия на арахис, что она пишет левой рукой, но в пробирки сыплет правой, и что на химии она злая, а на био — почти спокойная. Он знал слишком много для того, кто делал вид, что ему все равно. Он протянул руку. Свободную, ту, которую она не держала. И медленно, давая ей время отстраниться, если она захочет, провел пальцами по ее скуле. Диана не отстранилась. Она даже не вздохнула. Просто закрыла глаза на секунду — и открыла снова. Темные, расширенные, смотрящие только на него. — Ты хоть представляешь, — сказал Даня тихо, — что со мной творится, когда ты рядом? — Расскажи. — Я перестаю думать. Я смотрю на твои руки и не могу смотреть на них. Я нюхаю твой запах в коридоре и понимаю, что это ненормально. Я готов был разобрать тот штатив, который ты переставила в прошлом месяце, просто чтобы посмотреть, как ты на меня посмотришь. — Ты поэтому пришел в субботу в лабораторию? — Я поэтому прихожу каждый раз, когда знаю, что ты будешь. Диана медленно выдохнула. Ее рука, сжимавшая его, ослабла — но не отпустила. Она переплела их пальцы, и это прикосновение — простое, почти невинное — ударило сильнее любого поцелуя. — Дурак, — сказала она. — Сам дурак. — Ты мог сказать раньше. — А ты? — Я ждала. — Чего? — Чтобы ты перестал бояться. Даня усмехнулся. Коротко, горько. Второй рукой он взял ее за подбородок — жестко, заставляя смотреть прямо на него. — Я не боюсь, — сказал он. — Я просто не знал, что ты тоже. Она ничего не ответила. Но ее глаза — темные, глубокие — сказали все. Даня поцеловал первым. Не нежно, не спрашивая. Он притянул ее за воротник — жестко, сминая ткань — и впился в ее губы так, будто хотел выиграть войну, которую вел с собой полгода. В поцелуе не было осторожности. Была злость — на suppressants, на себя, на то, что он так долго врал. И была жажда — такая, что у него дрожали пальцы. Диана ответила не сразу. На секунду она замерла — и Даня испугался, что переступил черту. Но потом она сжала его пальцы в своей руке так сильно, что захрустели костяшки, и ответила. Она целовала не так, как он ожидал. Не властно, не подавляюще. Она целовала глубоко, медленно, с той же сдержанной силой, с какой делала все. Ее язык скользнул ему в рот, и Даня застонал — глухо, гортанно, вцепившись в ее плечи. Она пахла табаком, и этот запах заполнял легкие, вытесняя все остальное. Она отстранилась первой. Но не ушла — уперлась лбом в его лоб, тяжело дыша. — Ты… — выдохнула она, и в ее голосе впервые прорезалась хрипотца, — ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — Целую тебя, — ответил Даня, и его губы все еще касались ее, когда он говорил. — Ты на suppressants. — И что? — Я чувствую тебя. Сквозь них. Ты пахнешь… — Чем? Она промолчала. Но ее пальцы — те, что переплетены с его — сжались сильнее. Даня не стал ждать. Он потянул ее за рубашку — ближе, так, чтобы не осталось воздуха между ними. Поцеловал снова, и теперь в его движениях не было злости. Было что-то другое — голодное, отчаянное, то, что он прятал так долго, что почти забыл, как оно выглядит. Диана прижала его к парте. Не грубо — просто положила ладони на его бедра и сдвинула назад, так что он оказался зажат между ней и деревянной столешницей. Ее руки скользнули под его пиджак, потом под рубашку, и Даня выгнулся, когда ее пальцы коснулись голой кожи — горячие, чуть шершавые, оставляющие за собой дорожку мурашек. — Ты всегда такой чувствительный? — спросила она тихо, и в ее голосе не было насмешки — только любопытство. — Не знаю, — выдохнул он. — С тобой — да. Она провела пальцами по его животу, выше, к груди, и Даня вцепился в ее плечи, чтобы не упасть. Ее губы нашли его шею — не сразу, медленно, пробуя кожу на вкус. Он чувствовал ее дыхание, тепло, легкое касание зубов, и у него подкашивались колени. — Диана, — выдохнул он. — М-м-м? — Если ты не остановишься… — Остановлюсь, если скажешь. Она отстранилась. Посмотрела на него — сверху вниз, с той же спокойной уверенностью, но в ее глазах что-то горело. Что-то, от чего у Дани пересохло во рту. — Ты хочешь, чтобы я остановилась? — спросила она. — Нет, — сказал он. И потянул ее за ремень. Диана поймала его руку. Не сильно, просто сжала пальцы. — Ты уверен? — спросила она, и в голосе не было сомнения — была проверка. — Я уверен с первого сентября. Она смотрела на него долго. Так долго, что Даня начал думать, не сказал ли что-то не то. Но потом уголок ее губ дрогнул — не улыбка, что-то меньше, теплее, то, что она позволяла себе только когда думала, что никто не видит. — Иди сюда, — сказала она тихо. Она повела его к учительскому столу. Не спрашивая, не торопя — просто держа за руку, и Даня шел, потому что не хотел, чтобы она отпускала. Никогда. У стола она развернула его к себе, провела ладонью по его щеке — медленно, почти невесомо. Даня прикрыл глаза, чувствуя, как suppressants окончательно сдаются, как его запах смешивается с ее, как где-то на границе появляется что-то новое — теплое, острое, то, чего он не чувствовал никогда. — Открой глаза, — сказала Диана. Он послушался. — Ты красивый, — сказала она. Просто. Как факт. — Идиотский. — Спасибо, — усмехнулся Даня. — Двойной комплимент. — Заслужил. Она наклонилась и поцеловала его — мягко, почти невесомо, не так, как целовала раньше. В этом поцелуе не было голода. Было что-то другое — обещание. Или то, что Даня боялся назвать своим именем. — У тебя завтра контрольная по биохимии? — спросила она, отстраняясь. — Откуда ты знаешь? — Я все про тебя знаю. — Это пугает. — Привыкнешь. Она взяла его за руку снова — переплела пальцы, крепко, уверенно — и потянула к выходу из кабинета. — Куда? — спросил Даня. — Ко мне. Родителей нет до ночи. И suppressants свои захвати. — Зачем? Диана обернулась. Посмотрела на него — темно, тяжело, и у него внутри все перевернулось. — Потому что если я почувствую тебя в полную силу, — сказала она тихо, — я не смогу остановиться. И я хочу, чтобы у тебя была возможность сказать «нет», если передумаешь. Даня смотрел на нее. На ее спокойное лицо, на сжатые пальцы, на то, как она держала его — нежно, но так, что он чувствовал силу, которую она сдерживала. — Не передумаю, — сказал он. — Я знаю. Но я хочу, чтобы ты сам это понял. Без suppressants, без ничего. Чтобы завтра, когда suppressants вернутся, ты помнил, что выбрал это сам. Даня выдохнул. Медленно, глубоко. И кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Пошли. Только ручку мою забери. — Твоя ручка на полу, — Диана усмехнулась уголком губ. — Я знаю. Ты кинула. — А ты поймал. Она наклонилась, подняла ручку, сунула ему в карман пиджака. И, не отпуская его руки, потянула за собой в темный коридор. Даня шел за ней, чувствуя, как ее пальцы сжимают его, как его собственный запах — мятный, холодный, настоящий — наполняет коридор, и впервые за полгода ему не хотелось его прятать.