Эксперимент ; Дотторе

Восьмую ночь подряд Дотторе не спал. Не потому, что не мог — его модифицированное тело давно не знало усталости в человеческом её понимании. Просто процесс шёл медленнее, чем он рассчитывал. Экспериментальный образец, доставленный из Ли Юэ с огромными затратами, требовал постоянного мониторинга, а лаборанты, как назло, совершали одну ошибку за другой. Он стоял у операционного стола в центральной лаборатории Дворца Царицы, и холодный свет арктических ламп выбеливал его руки в чёрных перчатках. Лин лежала перед ним — неподвижно, с закрытыми глазами, под капельницами, в которых пульсировала бледно-зелёная жидкость. Её грудь едва заметно поднималась и опускалась. — Восьмой цикл, — проговорил он вслух, записывая показания в полевой дневник. — Реакция на третью сыворотку: замедление метаболизма на шестьдесят два процента. Отторжения нет. Он взял шприц с новым составом. Пальцы его двигались с хирургической точностью, но на мгновение замерли в миллиметре от вены на её шее. Тень сомнения. Дотторе не привык к теням. Он привык к прямым линиям и предсказуемым исходам. Но этот экземпляр — Лин, бывшая агентка, пойманная на попытке дезертирства полгода назад, — давала результаты, которые не вписывались ни в одну теорию. Она не умирала. Другие умирали. Десятки других, с такими же маркерами, такой же генетической предрасположенностью. Но Лин просто… приспосабливалась. Её тело перестраивалось, словно кто-то переписывал черновик на ходу. — Интересно, — прошептал он и сделал укол. Она вздрогнула — первый признак сознания за восемь суток. Веки дрогнули, не открываясь. Губы шевельнулись. — Не пытайся говорить, — сказал Дотторе, хотя внутри него самого шевельнулось нечто вроде живого любопытства. — Твои голосовые связки частично парализованы седативными. Через час восстановятся. Но она всё же прошептала. Тихо, почти беззвучно: — …Зачем? Он склонил голову. Маска скрывала его выражение, но глаза за стеклом линз сузились с лёгким удивлением. — Зачем — что именно? Эксперимент? Твоё существование здесь? Или вопрос глубже? Она не ответила. Погрузилась обратно в медикаментозный сон. Дотторе отступил на шаг и долго смотрел на мониторы. Частота сердечных сокращений, выработка адреналина, электрическая активность мозга — все показатели колебались в пределах допустимых отклонений. Ничего необычного. Кроме того, что она задала вопрос. Обычные подопытные не задавали вопросов на восьмые сутки. К восьмым суткам они или уже были мертвы, или превращались в нечто, больше не способное формулировать мысли. Дотторе убрал шприц в утилизатор и снял перчатки. Его собственная рука — настоящая, не протезированная — на секунду зависла над её лбом. Жест, не имевший отношения к протоколу. — Потому что ты — исключение, — сказал он тихо. — А исключения нужно понимать. Он вышел из палаты, погасил верхний свет, оставив лишь тусклое дежурное освещение над её койкой. В коридоре его ждал ассистент — молодой учёный в очках, с трясущимися руками. — Доктор, девятый протокол готов. Но если мы продолжим в том же темпе, её нервная система… — Ты хочешь сказать, что она не выдержит? — Дотторе даже не повернулся. — Я хочу сказать, что у неё есть предел. — У всех есть предел. Вопрос в том, где именно он пролегает. — Дотторе взял из рук ассистента планшет и бегло просмотрел расчёты. — Завтра утром начинаем девятый цикл. Подготовьте охлаждение камеры до минус десяти. — Но, доктор… — Я сказал — подготовьте. Ассистент ушёл, растирая плечо, словно его ударили. Дотторе остался в коридоре, привалившись спиной к холодной стене. Где-то далеко, в других крыльях дворца, слышались приглушённые шаги патрульных Фатуи, гул машин жизнеобеспечения, мерный гул генераторов. Жизнь Фатуи продолжалась. Он открыл на планшете её личное дело. «Лин. Бывший полевой агент. Вербовка — шестнадцать лет. Специализация — диверсии и ликвидации. Нарушение: неявка на точку сбора после задания в Ли Юэ, попытка пересечения границы без санкции. Приговор: передана в распоряжение Второго отдела для экспериментальных нужд». Ни фамилии. Ни происхождения. Ничего, кроме кода и списка выполненных контрактов. Он закрыл планшет и почувствовал то, что редко чувствовал: неопределённость. Дотторе не был жесток ради жестокости. Жестокость была инструментом, не более. Он резал по живому не потому, что получал удовольствие, а потому что живое давало честные ответы. Мёртвые молчали. Мёртвые не меняли протоколы. Но Лин не умирала. И это ломало его расчёты. Он вернулся в палату через час, когда показатели на мониторах поползли вверх — пробуждение. Сел на край её койки. Она действительно открыла глаза — мутные, воспалённые, но живые. — Ты до сих пор здесь, — сказала она. Голос сорвался, но слова были разборчивы. — Где же мне ещё быть, — ответил Дотторе. — Это моя лаборатория. — Нет. Я о том, что… ты сам. Не лаборанты. Не ассистенты. Ты. — Она попыталась приподняться, но ремни на запястьях и груди не пустили. — Почему? Дотторе помолчал. Затем стянул маску — впервые за всё время перед ней, открыв половину лица, обожжённую и стянутую старыми шрамами, и вторую половину — обыкновенную, почти красивую, если бы не ледяной блеск глаз. — Потому что ты единственная, кто выжил, — сказал он просто. — А я хочу понять, почему. Она смотрела на него. Страха не было. Только усталость и что-то ещё — то, что он не умел определять. — А если я сама не знаю? — спросила она. Дотторе улыбнулся — криво, одной стороной рта. — Тогда мы узнаем это вместе. Он поднялся и направился к выходу, но на пороге остановился. Не оборачиваясь, произнёс: — Девятый цикл начнётся через шесть часов. Я рекомендую тебе поспать. — Ты всегда даёшь рекомендации своим подопытным? — Только тем, кто их слышит. Дверь закрылась. Лин осталась одна в тишине палаты №7. Она закрыла глаза и попыталась представить что-нибудь тёплое — Ли Юэ, чайные домики, запах османтуса с причалов. Вместо этого она видела перед собой его лицо без маски. Шрамы. Холод. И странную искру в глазах, которую она не могла назвать ни жестокостью, ни состраданием. Возможно, это был просто интерес. Но иногда, в самые тёмные часы арктической ночи, интереса бывает достаточно, чтобы не дать человеку окончательно сломаться. Она уснула за десять минут до того, как в палату вошли лаборанты с новыми шприцами, готовые начать девятый цикл. И во сне она не кричала. Дотторе наблюдал за этим через камеры из соседней комнаты и записал в дневнике: «Экземпляр демонстрирует необъяснимую психологическую устойчивость. Статус: сохранение в приоритете. Следующий протокол — наблюдение без инвазивных вмешательств. Наблюдение продлится…» — он задумался на секунду, — «пока интерес не иссякнет». Но где-то глубоко, на том уровне, который он давно перестал в себе признавать, Дотторе понимал: интерес только начинается. И это было страшнее любого эксперимента.