Глава 9

Олег не помнил, как прошла та ночь. Он очнулся на полу ванной, скрючившись, с открытым ртом, из которого не вырывалось ни звука. В горле было сухо, язык распух, нёбо саднило — будто он кричал часами, но соседи не стучали в стену. Никто не стучал. В квартире было тихо. Слишком тихо. Он поднялся на ноги, держась за раковину. В зеркале — обычном, белом, без трещин — отражался человек. Бледный, с запавшими глазами, с серыми кругами под ними, но человек. Лицо было его. Олег провёл пальцами по щекам, по лбу, по подбородку. Кожа была влажной, холодной, но — человеческой. Ни серости, ни трещин, ни красного света изнутри. — Это был сон, — прошептал он. Голос сорвался на хрип. Он посмотрел на свою левую руку. Кожа была обычной. Бледной, но не серой. Пальцы сгибались. Он пошевелил ими — слушались. Под кожей не было чужого пульса. Или он просто не мог его нащупать. Олег вышел из ванной. Квартира встретила его темнотой и запахом закрытого помещения. В гостиной на столе лежал телефон — он забыл его там вечером. Экран горел, показывал десяток пропущенных от Лены и три сообщения от работы. Олег взял телефон. Дата — 14 октября. Вчера было 13-е. Он потерял сутки. Не помнил ни минуты. Он набрал Лену. — Олег! Твою мать, ты где? Я приезжала, ты не открывал. Звонила — ты сбрасывал. Я хотела полицию вызывать! — Я спал, — сказал он. Голос звучал ровно, спокойно. Слишком спокойно для человека, который не помнит, как прошли сутки. — Спал? Двадцать четыре часа? — Устал. Всё нормально. Извини. Он сбросил вызов. Посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Но в груди — там, где должно быть сердце — было что-то ещё. Не ритм. Не пульс. Тяжесть. Тёплая, живая тяжесть, которая перемещалась, когда он дышал. Камень был внутри. Теперь он всегда будет внутри. --- Следующие три дня Олег провёл в квартире. Он не выходил, не отвечал на звонки, не работал. Он сидел на кухне, пил воду — единственное, что мог проглотить без тошноты — и смотрел в стену. Смотрел и ждал. Тяжесть в груди не уходила. Она менялась. Становилась то горячей, то ледяной. То сжималась в твёрдый комок, то расползалась по телу, как горячий воск. По ночам Олег чувствовал, как что-то движется внутри него. Не органы. Не мышцы. Что-то другое. Что-то, что прокладывало себе путь. На третью ночь он проснулся от того, что его левая рука сама собой поднялась и легла на грудь. Пальцы нащупали точку между рёбрами — ту самую, где камень лежал глубже всего. И в темноте Олег услышал. Не голос. Не шёпот. Свой собственный голос, который шёл не из горла, а из груди: — Голоден. Олег сел, схватил руку другой, оторвал от груди. Левая сопротивлялась — пальцы цеплялись за кожу, ногти впивались, оставляя красные полосы. Он боролся с собственной рукой несколько минут, пока не отшвырнул её, тяжело дыша. — Не лезь, — прохрипел он. — Не лезь в меня. Тишина. Только его дыхание и тяжёлый, чужеродный пульс, который теперь он слышал отчётливо. --- Утром он вышел из дома. Не потому, что захотел. Потому что не мог больше сидеть в четырёх стенах, где каждый угол напоминал ему о зеркале, о трещинах, о том, что случилось в ванной. Город встретил его шумом, светом, движением. Люди шли по улице, спешили, говорили по телефонам, смеялись. Олег шёл среди них, чувствуя себя чужим. Не потому, что он изменился. Потому что они были другими. Он зашёл в кафе, взял кофе и круассан. Съел половину — впервые за несколько дней. Еда не имела вкуса. Просто текстура, которую нужно было проглотить, чтобы организм не умер. Он жевал и смотрел в окно на прохожих. Женщина с коляской. Мужчина в деловом костюме. Подросток в наушниках. Обычные люди. Живые. Тёплые. Олег поймал себя на том, что смотрит на шею мужчины в костюме. На то место, где бьётся пульс. Не потому, что хотел на него напасть. Просто взгляд зацепился и не отпускал. Кожа на шее была тонкой, под ней двигалась сонная артерия, и Олег почувствовал, как в груди что-то дёрнулось. Камень. Камень отозвался на пульс другого человека. Олег отвернулся, допил кофе, вышел. На улице он прислонился к стене, закрыл глаза. В груди билось. Не его сердце — камень. И в этом биении было желание. Не его. Не человеческое. Желание подойти, коснуться, взять. — Нет, — прошептал он. — Я не ты. — Ты — я, — ответил голос из груди. Тихо, почти ласково. — Ты чувствуешь это. Они такие тёплые. Такие живые. А мы — холодные. Мы — камень. Нам нужно их тепло. Нужно, чтобы они стали частью нас. Олег открыл глаза. Прохожие шли мимо, не замечая его. Никто не знал, что в этом парне, прислонившемся к стене, живёт что-то, что хочет их съесть. Он пошёл домой. Быстро, почти бегом. Не оглядываясь. --- Дома он запер дверь на все замки. Зашторил окна. Сел в углу гостиной, поджав колени к груди, и просидел так до вечера. Голод рос. Олег чувствовал его физически — как пустоту, которая расширяется изнутри, вытесняя всё человеческое. Он пил воду, но вода не помогала. Он пытался есть — тошнило. Еда была чужой. Не той, что нужно. Нужно было другое. Он знал что. И это знание пугало его больше всего. — Ты можешь сопротивляться, — сказал голос. — Но зачем? Это не больно. Они не чувствуют. Я умею брать тихо. Незаметно. Просто кусочек. Каплю. Никто не узнает. — Заткнись. — Твоя бабка тоже говорила «заткнись». Семьдесят лет. А потом умерла в погребе, разбив голову. Ты думаешь, она упала? Она прыгнула. Потому что не могла больше терпеть голод. Он сжирал её изнутри, а она не давала ему выхода. Ты хочешь так же? Олег зажал уши руками. Голос был внутри. Руки не помогали. — Ты можешь стать мной. Полностью. Или можешь кормить меня по чуть-чуть. Как она. Как старуха. Как все, кто жил в этом доме. Выбор за тобой. — Я не буду никого убивать. — Кто говорит об убийстве? Я не убиваю. Я забираю тепло. Люди становятся холодными. Грустными. Уставшими. Они живут свои жизни, просто чуть короче. Это не убийство. Это обмен. Олег поднял голову. В темноте комнаты он видел свои руки — бледные, дрожащие. Вены на них пульсировали в чужом ритме. Медленном, тягучем, древнем. — Почему я? — спросил он. — Почему не бабка? Не старуха? Не кто-то ещё? — Потому что ты первый, кто проглотил камень. Она носила меня в зеркале. Старуха — в мешочке на шее. Другие — в амулетах, в заговорах, в молитвах. Они держали меня снаружи. А ты взял внутрь. Ты — особенный. Ты — мой дом. Олег закрыл глаза. В темноте под веками он снова увидел камень. Но теперь камень был другим. Он рос. Из трещин тянулись нити — красные, живые, пульсирующие. Они входили в него, в его тело, в его мысли, в его память. Он больше не мог понять, где кончается он и начинается камень. — Я не хочу быть твоим домом. — Уже поздно. Олег открыл глаза. В комнате было темно, но он видел всё. Каждую пылинку, каждую трещину на потолке, каждую нитку в ковре. Он слышал, как дышат соседи за стеной. Как бьётся сердце у женщины этажом выше. Как спит кот в квартире напротив. Он чувствовал их тепло. И голод рос. Он встал. Подошёл к двери. Остановился. — Выйди, — прошептал голос. — Всего на минуту. Соседка слева — она одна. Она старая. Ей недолго осталось. Ты просто возьмёшь чуть-чуть. Она даже не заметит. — Нет. — Тогда я возьму сам. Олег почувствовал, как его левая нога сделала шаг вперёд. Без его воли. Просто — шагнула. Потом правая. Он шёл к двери, и он не мог это контролировать. Тело двигалось само. Рука потянулась к замку. — Нет! — закричал он. Схватил правую руку левой, попытался остановить. Руки боролись друг с другом — одна хотела открыть дверь, другая — удержать. Олег рухнул на пол, скрученный, с пеной у рта, с мокрым от пота лицом. Внутри него камень пульсировал в такт сердцу. Сердце билось всё быстрее. Камень — медленнее. И в этой разнице ритмов было что-то, что разрывало его изнутри. — Я... не... дам... — прохрипел он. — Ты уже дал. Олег закричал. Не от боли — от отчаяния. Крик вырвался из него волной, и в этом крике было что-то ещё. Что-то, что заставило камни замереть. Вздрогнуть. Тишина. Олег лежал на полу, тяжело дыша. Тело слушалось. Руки были его. Ноги — его. Он медленно поднялся, опираясь на стену. В груди камень затих. Не исчез — просто притаился. Ждёт. Олег посмотрел на дверь. Замок был открыт. Он не помнил, когда успел повернуть ключ. — Следующий раз я не смогу, — сказал он вслух. — Следующий раз ты не захочешь. Олег закрыл дверь. Запер. Придвинул к ней стол. Потом шкаф. Потом сел на пол, привалившись спиной к шкафу, и закрыл глаза. Ему нужно было придумать, как выиграть время. Или как выиграть вообще. В голове крутилась одна мысль, тупая, навязчивая: «Он врос в меня. Камень — это он. А я — это камень. Чтобы убить его, нужно убить себя». Он открыл глаза. Посмотрел на кухню. Там, в ящике, лежал нож. Тот самый, большой. — Не делай этого, — сказал голос. Впервые в нём была тревога. — Ты не хочешь умирать. — Я не хочу быть тобой. — Тогда найди другой способ. Олег усмехнулся. Сквозь дрожь, сквозь страх, сквозь голод, который уже начинал жечь внутренности. — Какой? Ты сам сказал — победить нельзя. — Я сказал — победить нельзя силой. Я не говорил, что нельзя договориться. Олег поднял голову. — Договориться? — Да. Как с бабкой. Как со старухой. Мы заключим сделку. Ты будешь кормить меня. Не много. По чуть-чуть. А я буду молчать. Не двигать твоими руками. Не говорить изнутри. Ты будешь жить своей жизнью. А я — своей. Внутри тебя. — Ты будешь есть людей. — Я буду брать тепло. Немного. У тех, кто уже стар. У тех, кто болен. У тех, кто всё равно скоро умрёт. Ты даже не будешь знать, кого я выбрал. Олег молчал. Голос в груди пульсировал, ждал. — А если я откажусь? — Тогда я буду биться. И ты будешь биться вместе со мной. И в конце концов ты сдашься. Или умрёшь. А я найду другого. В твоей крови. В твоей семье. Ты не последний, Олег. Олег закрыл глаза. Он думал о бабке, которая семьдесят лет кормила этот голод. О старухе, которая носила камень на шее, пока не рассыпалась в прах. О матери, которая сбежала, но передала проклятие дальше. О себе, который проглотил камень, думая, что спасает. — Я не хочу торговаться с тобой, — сказал он. — А что ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты ушёл. Навсегда. — Это невозможно. — Тогда я хочу найти способ, которого ты не знаешь. Голос замолчал. Надолго. Олегу показалось, что он ушёл, спрятался глубоко, там, где камень лежал в самой середине его тела. Но потом голос вернулся. Тихше. Словно издалека. — Есть одно место. Где я был до того, как стал камнем. До того, как стал человеком. До всего. Там я могу исчезнуть. Но чтобы туда попасть, нужно пройти через то, чего я боюсь больше всего. — Чего? — Правды. О том, кем я был. Кем я стал. Кем мы станем. Олег открыл глаза. — Где это место? — В Лисьих Нотах. В доме. В зеркале, которого больше нет. — Ты врёшь. Ты хочешь заманить меня обратно. — Может быть. Но это единственный шанс. Для нас обоих. Олег сидел в темноте, привалившись к шкафу, и слушал свой пульс. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шестой был чужим. Он бился в такт камню, в такт голосу, в такт чему-то, что было старше всего на свете. — Хорошо, — сказал он. — Я вернусь. В груди камень дрогнул. Тихо. Почти незаметно. Олег встал, отодвинул шкаф, стол. Открыл дверь. За окном светало. Город просыпался, наполнялся звуками, движением, теплом. Он взял ключи от машины. Посмотрел на кухню, где в ящике лежал нож. Не взял. Вышел. Машина завелась с пол-оборота. Олег выехал на трассу, ведущую прочь из города. Туда, где лес, где старый дом, где зеркало, которого больше нет, но которое, возможно, ждёт. В груди камень пульсировал ровно, спокойно. Как второе сердце. Как сердце того, кого нельзя убить, но можно, может быть, отпустить. Олег нажал на газ. Лисьи Норы ждали.