Он не любил

Он не любил Мэй. Не любил её темные, вечно спутанные волосы, от которых пахло крепким табаком. Он морщился, когда она наклонялась к нему, и отворачивался, делая вид, что поправляет повязку на лбу. Не любил запах её чересчур резких духов, который потом въедался в его одежду — он бросал эти вещи в стирку сразу же, как только Мэй уходила. Не любил ямочки в уголках её губ, когда она глупо улыбалась чему-то. Не любил её холодный, какой-то неживой голос. Не любил вечно холодные руки, от которых не исходило ни крохи так необходимого ему тепла. Он любил розовые, мягкие, идеально уложенные или же собранные в пучок волосы. Любил запах её сладко вишнёвых духов, который оставался на одежде — он специально не стирал ту кофту, в которой сидел рядом с Сакурой в последнюю их миссию. Любил её мягкую улыбку. Любил её тёплый, обволакивающий голос. Любил её вечно горячие руки, которые прикасались к нему. Мэй подходила ему больше: такая же молчаливая, моментами отстранённая, не заинтересованная в чём-либо. С ней было легко — как с пустым листом бумаги, на котором не надо ничего писать. Сакура не подходила ему совсем: шумная, привыкшая находиться в чьей-либо компании, интересующаяся всем подряд. С ней было страшно — как стоять на краю крыши без перил. Мэй часто клала голову ему на плечо, когда они смотрели дурацкие сериалы. Он не двигался. Сидел и ждал, когда она уже уйдёт. Сакура часто клала голову ему на плечо, когда они просто стояли рядом. Он замирал. Сердце пропускало удар, потом ещё один. А потом он медленно наклонял голову так, чтобы была возможность почувствовать запах её духов. Мэй не смеялась над его шутками. Ей было всё равно. И ему, казалось, тоже, ведь он не ждал от неё ничего. Сакура всегда заливалась смехом. Громко, искренне, запрокидывая голову назад. И он каждый раз ловил себя на том, что улыбается рядом с ней. Мэй никогда ничего не спрашивала про Обито, про могилу отца, про шрам на левом глазу. Ей было всё равно — и это казалось таким облегчением, потому что он не хотел ей рассказывать. Он благодарил её за молчание. И ненавидел себя за эту благодарность. Сакуре спрашивать не нужно было, потому что она и так всё знала — про его лучшего друга, про то, как умер его отец, про то, как ему достался его Шаринган. Она не задавала вопросов. Она просто однажды взяла его за руку на кладбище и сказала: «Я здесь, рядом с Вами». Когда они засыпали вместе с Мэй в одной кровати, он закрывал глаза и желал, чтобы поскорее наступило утро. Он лежал на самом краю, спиной к ней, и слушал её ровное дыхание, которое раздражало его своим спокойствием. Когда они засыпали с Сакурой на совместных заданиях, каждый в своей кровати, он продолжал смотреть на неё до тех пор, пока его усталость не брала верх. Он не любил, как Мэй произносила его имя. Из её уст оно казалось чересчур обычным и ничего не значащим. «Какаши», — говорила она, и это звучало как «принеси воды» или «выключи свет». Он любил, как Сакура до сих пор продолжала звать его «Какаши-сенсей!», несмотря на то что он уже давно перестал им быть. В этом «сенсей» было уважение, была теплота. Он зачем-то постоянно пытался спровоцировать Мэй на ссору. Сказать что-то грубое, оттолкнуть, чтобы она ушла сама. Но она не уходила. Она просто переводила тему. И это его бесило ещё больше. Он зачем-то постоянно уходил от Сакуры, когда видел её. Уходил в другую сторону, в другую комнату, в окно — если надо. Он убегал от неё, как от пожара, зная, что если подойдёт ближе — сгорит. Однажды Мэй спросила: «Ты меня вообще любишь?» Она сидела на кухне и пила чай. Он ответил не сразу. — Я устал. Она не поняла. Решила, что устал от работы. Кивнула и допила чай. Сакура однажды спросила: «Кто я вам, сенсей?» Это было на мосту, перед её отъездом. Ветер трепал её волосы, и она придерживала их рукой. Он стоял в трёх шагах от неё и не подходил ближе. Он ответил не сразу. Молчал так долго, что Сакура уже открыла рот, чтобы сказать «забудьте». — Больше, чем просто ученица. Он сказал это тихо, почти шёпотом. И тут же пожалел. Мэй осталась. Она оставалась даже тогда, когда он перестал с ней разговаривать. Она просто сидела в его кресле, листала его книги и молчала. Сакура уехала. Он перестал ложиться с Мэй в одну постель. Потом перестал приходить домой до утра. Он пробовал быть с другими. Целовать чужие губы, смотреть в чужие глаза. Но когда закрывал свои глаза — видел розовые волосы. Когда целовал — чувствовал вишнёвый запах, которого не было. Мэй ушла. Сама. Собрала свои вещи, оставив ключи на тумбочке. Сакура вернулась. Она появилась на пороге его квартиры через полгода. С чемоданом, с новой причёской — коротко стриженные розовые волосы, — и с той же самой тёплой улыбкой. Она сказала: «Сэнсэй, я соскучилась». Он ответил не сразу. Выдохнул. Поднял взгляд. — С возвращением, Сакура. Давно не виделись. Мэй ушла. Сакура осталась. Они не стали жить вместе сразу. Не стали целоваться при каждой встрече. Иногда они пили чай на его балконе. Иногда она засыпала на его диване, а он накрывал её пледом и сидел рядом, читая книгу. Однажды он спросил: — Кто я для тебя, Сакура? Она ответила не сразу. — Больше, чем просто сенсэй. *** Теперь он всегда мог наслаждаться запахом её вишнёвых духов. А большего ему и не нужно было.