***

Почта приходила с опозданием и в обычное время. Были ли тому виной океан или Королевская почтовая служба, принимающая все отправления, уже не важно. Боевые действия только ещё сильнее затрудняли процесс. Похоронки, извещения о пропавших безвести, письма любимых — не было никакой гарантии, что адресат сожмёт в руках конверт. Что корабль не потопят, когда он будет проходить мимо недружественных вод. Что почтальон не попадёт под обстрел, маневрируя меж кратеров от взрывов. Но Фиби писать продолжала. Не отвлекалась даже на шум из гостиной, в которой мальчишки снова над чем-то смеялись. В их доме это поощрялось — особенно в тёмные времена. Лампа тёплым светом озаряла кабинет, кидая на зашторенное окно позади женщины тень резво прыгающей по бумаге ручки. Всё то, что так много лет копилось, наконец выплёскивалось, даруя освобождение. Томас, Мысль о том, чтобы написать тебе письмо, преследовала меня очень долгое время. Незавершённое дело, изливание души — называй это как хочешь. Я спрашивала о тебе в своих письмах, теперь уже не стесняюсь этого признать. Надеялась прочитать о твоих неудачах, о сорванных сделках, полетевших к чертям планах. Но никогда о потерях. Эйда всегда отвечала о тебе односложно, понимая, что в моих буквах не столько праздное любопытство, сколько попытка самой себе причинить изощрённо боль. Тётя Полли и вовсе отвечала мне через раз. Я всё ещё помню, как обнаружила свои письма на каминной полке, ждущими своего часа растопить собой огонь. Но тем ценнее была каждая весточка. Когда она перестала писать вовсе, я винила себя. Думала, что накликала на неё эту беду из-за тебя, мыслями своими сотворила это. Я горевала о ней, как не горевала о родной матери. Потом я встретила Майкла. Со злостью в горящих глазах он винил тебя. Намеревался отомстить, и часть меня с ним была согласна. Та часть, что взрастил во мне Бирмингем, соседство с Острыми козырьками, моя прямая вовлечённость, оставшаяся кровью на руках. Но не вышло. Эйда сообщила о взрыве, о неминуемой гибели Майкла, и та часть меня взвыла, вопрошая: «Неужели невозможно расправиться с Цыганским королём?! Неужели никто не заставит его заплатить за всю причинённую боль?!» О Майкле я горевала, как о младшем брате, пусть для тебя он и погиб предателем. Когда же Эйда написала об Артуре, я неделю не могла подняться с постели. Я теряла их всех не раз и не два, но никогда — насовсем. Столько раз клялась, что больше не вернусь, но почти ступила на борт, чтобы увидеть не лица, но хотя бы могильные камни. До сих пор не могу смириться с вашими ритуалами. С этим пожирающим дюйм за дюймом адским пламенем, забирающим их навсегда, стирающим их с лица земли, пеплом оседая на бирмингемской грязи. Они были моей семьёй: беспокойной, во многом неправильной, иногда устрашающей. Но после смерти каждый заслужил покой, а не изничтожение. Свою семью я попрошу похоронить себя где-нибудь в тихом местечке, под кроной дерева. Чтобы ветви колыхались над холодным камнем с витиеватыми буквами, игрались на них белочки. Жизнь продолжалась так, словно меня и не было. Но я была. Существовала. Жила. Розмари почти исполнилось 14. Она упряма, прямо как её отец. Вдвое больше в ней чувства справедливости. Но идёт по моим стопам — хочет записаться на курсы медсестёр. Или же берёт пример со своего отчима, он тоже доктор, как и я, всё ещё. Я к этому вернулась. Вернулась к себе. Долго избегала жизни. Когда вернулась в Америку, узнала, что беременна, и мать Лео помогала мне до самой своей смерти. Я устроилась в больницу, с поста медсестры карабкалась всё выше, к признанию. Там, почти на вершине, нашла того, кто не столкнул меня в пропасть, но протянул руку. Помог забраться, забыть, заново полюбить. В первую очередь, конечно, себя. Ведь столько любви я потратила впустую на того, кому она была и даром не нужна. Столько любви я подарила тому, кого уже никогда не увижу вновь. Он наполнил меня. Не стал потерянной частью, не попытался изменить, чтобы подойти, как кусочек паззла. Нет, он просто был рядом. Ждал меня. С ним я познала истинное счастье. С ним я утвердилась в понимании любви. Ему я подарила сыновей. Мою дочь он принял, как родную. Эйда писала, что ты нашёл ещё одного сына, Дюка. Кажется, я знала его мать, Зельду — на ярмарке она раскладывала карты и предсказала мне «любовь бесплодную, любовь жертвенную и любовь бесконечную». Смотря с высока, я могу сказать, что всё совпало. У неё явно был дар. Ваш сын, должно быть, особенный. Как и Чарли, мой милый Чарли, как я надеюсь, что Лиззи дарит ему любовь, которую не смог подарить ты. Эйда сообщила мне и о бедной Руби - она единственная, в чьей смерти ты не виноват, Томас. Туберкулёз не щадит ни взрослых, ни детей. Проклятие или нет - его не заботит, кого забирать. Попытайся стать отцом своим оставшимся детям, а не мифом на их устах. Хоть что-то хорошее оставь после себя в их воспоминаниях. Не будь для них человеком, погубившим семью. Свою. Мою, которой никогда не случилось с Лео. И тысячи чужих. Я тебя не простила. Никогда не прощу. Но отпускаю. Строчками этими выписываю из своей головы. Ненависть растворяю в чернилах на бумаге. Благодарю, набравшись мудрости, ведь без тебя меня нынешней не случилось бы. Розмари бы не было. Эйда больше мне не пишет. Как же я надеюсь, что её письма просто потерялись в глубинах океана. Я и не надеюсь, что моё доберётся до тебя, Томас. Но если случится так, что ты прочтёшь эти строки — не отвечай. В твоей голове соседствуют десятки призраков, я лишь хотела избавить тебя от своего. Жизнь моя сложилась так, как я и не мечтала. Доживи свой век, Томас. Столько, сколько отмерено тебе судьбой. Прощай, Фиби. Конверт пересёк Атлантику. Почтальон — мальчишка лет тринадцати, тощий и юркий — на своём поскрипывающем велосипеде доехал до поместья. Не особо любопытствуя о жильцах, он даже не прочёл имя адресата, только адрес. Сунул в почтовый ящик, прикреплённый к покосившемуся заборчику у дороги, да закрыл маленькую заржавевшую дверцу. Напоследок лишь оглянулся на жуткий дом, что когда-то был богатым поместьем с невероятной историей. Окна уже как с месяц были закрыты ставнями, только через щели завывал ветер. Облупившийся фасад отлетал мелкой крошкой. Двери заколочены. Подъездные дорожки поросли крапивой и дикой ежевикой, семена которой принёс ветер. Восточная часть дома и вовсе была разрушена — от времени ли, или от бомбежек. Остались только арки да колонны, накренившиеся от времени. История поместья окончилась, пережив расцвет и падение семьи Шелби. Развалины стали безмолвными сторожилами могил. Вечной обителью скорбящих призраков. Шуганул осыпавшуюся листву ветер. Вздрогнув, паренёк осмотрелся, сощурился подозрительно на красное пятно за одной из колонн. Встряхнув копной непослушных русых, он фыркнул, когда не увидел его вновь, да так и уехал. Он не узнает — да и не важно ему, — что письмо адресат никогда уже не прочтёт. Слишком поздно. Лишь Джонни Догс придёт с еженедельной проверкой. По привычке, скорее, чем из особой нужды, заглянет в почтовый ящик. Обнаружит конверт с именем, которое успел позабыть за событиями последних лет, но точно вспомнит девчонку Фиби, что выросла на его глазах. Отвезёт, на оставленной ему машине, письмо единственному Шелби, который остался в Бирмингеме. Дюк прочтёт, чтобы лучше понять отца. Не сразу, совсем нет. Когда соберётся с силами за стаканчиком виски, в полутьме Гаррисона, в одиночестве. Прочтёт, а потом сложит вместе с рукописью отца. Как иронично вышло — Бессмертный человек оказался столь же смертен, сколь и все на белом свете. А та, что давно душу свою и сердце потеряла, пережила его, Томаса Шелби. Назло, наперекор судьбе, взрастила себя заново. И оставит после себя не пепел и боль, но новую жизнь.