1. Банька Додов

— Раздевайся, Правнуч, чего встал? Думаешь, в бане мёрзнуть будешь? Стоял, трясся, камешек в кармане сжимал. Но я его понимаю, в баню-то впервые пришëл. Настоящую баню, с паром, вениками и своими традициями. В Жмурино-то не было такого никогда. — Долго здесь мяться будешь? — спросил Прадод, выходя из парной. От него шёл пар, как от кипящего чайника, а веник он держал аки копьë. — Я уже третий заход сделал, пока ты тут собирался. — Третий? — переспросил Правнуч. — А сколько всего? — А сколько выдержишь, — ответил я, поддавая парку. — Бывало, приходили парни, на пятом заходе сгорали. Но мы их не виним. Правнуч побледнел. Потом разделся и шагнул в парную. Первые два захода он держался молодцом: сидел, дышал, не жаловался. Я поддавал парку, Прадод кряхтел, хлестая парня веником. На третьем заходе Правнуч покраснел, а к четвëртому и вовсе начал плавиться – кожа стала мягкой, как воск и стала сходить с костей. — Это нормально? — спросил он, глядя, как правая рука превращается в сырную лужицу. — Абсолютно, сырок, — ответил Прадод, похлопывая себя веником. — У нас все так начинали. Моя бабка, помню, на пятом заходе в ложку стекла. Мы её потом полгода собирали. — В ложку? — В столовую. Она у нас была маленькая, царствие ей небесное. На пятом заходе, попивая квас, я заметил, что Сыр уже испарился: от него осталось только облачко пара, в котором плавал камешек. — Ну вот, — сказал Прадод. — Опять. Третий за неделю. — Ничего, — ответил я, поддавая парку, и весело хмыкнул. — Конденсируется. Вопрос времени. Шестой заход. Пар начал сгущаться, и из него медленно проявился Правнуч – жидкий, как плавленный сыр, но живой. Он сидел на полке, смотрел на свои руки, которые снова обретали форму. — Что это было? — спросил он. — Очищение, — сказал Прадод, похлопывая его веником. — Теперь ты готов к настоящему жару. — Настоящему? – прошептал он со страхом в глазах. — Седьмой заход, — объявил я. — Температура Солнца. Точнее, его поверхности. Но мы только начинаем. Правнуч открыл рот, но не успел ничего сказать. Дверь в парную открылась, и вошёл он – Старший. Он был огромным, занимал всю парную, хотя та была размером с футбольное поле. Его тело переливалось, как звёздное небо, и от него шёл такой жар, что камни в каменке превратились в пыль. — Омайгадность, — прошептал Прадод. — Кто? — Твой прапрадед, — ответил я. — Мы его так прозвали, потому что он, входя в баню, всегда с улыбкой объявляет «О май гад» и поджимает руки. — А что он здесь делает? — Парится. Как и мы. Но он предпочитает более… высокие температуры. Старший посмотрел на Правнуча. Его глаза были как две чёрные дыры, в которых пропадал свет. — Ты Мойдодыр? — спросил он. Голос его звучал как шум далёких галактик. — Я Правнуч, — ответил парень. — А по крови? — Мойдодыр. Старший кивнул. Его тело пульсировало, как живая звезда. — Хочешь стать сильным? — спросил он. — Хочу. — Тогда иди на Солнце. Там я проведу твой последний экзамен. — На Солнце? — переспросил Правнук. — Но там же… — Детский сад. – перебил его Прапрадод. – Мойдодыры на Солнце загорают. А настоящие — в ядро ныряют. За мной! Он шагнул в стену и исчез. Парная содрогнулась. На том месте, где он стоял, осталась воронка из расплавленного бетона. — Он серьёзно? — Абсолютно, — ответил я. — Иди. Мы тебя прикроем. — А вы? — А мы тут кваску попьëм, попаримся маленько. Ты иди, не боись, сырок. Он шагнул в стену и исчез. Парная снова содрогнулась. Прадод посмотрел на меня. — Думаешь, выживет? — Не знаю, — ответил я, пожал плечами и открыл новую бутылку кваса. — Но хотя бы попытается. — За Правнука, — сказал Прадод. — За Правнука, — ответил я. Мы выпили. Квас был тёплым, горьковатым, с привкусом паутины. За тех, кто ушёл. И за тех, кто вернётся. А что будет с Сыром, уже не наша забота.