Часть 1

Таверна «Волна и пена» стояла на самом ветреном мысе острова, и запахи здесь всегда мешались в один неаппетитный коктейль: прогорклое масло, дешёвый табак, немытые тела и кислый ром, которым щедро поливали полы после особо буйных ночей. Для Натты этот запах въелся в кожу, в волосы, в подол вечно мокрого фартука. Она знала, что стоит выйти на улицу, как ветер выдует его за минуту, но стоило вернуться — и липкая вонь обволакивала заново, будто напоминая: ты здесь своя, никуда не денешься. С утра она перетаскала три ящика с провизией, помыла гору посуды, оставшейся после вчерашней ватаги охотников за головами, успела нарваться на окрик хозяйки за то, что не вытерла пыль с верхних полок, и теперь, растирая ломоту в пояснице, смотрела на стопку грязных кружек, которые только что принесли с зала. Руки саднили от щёлочи, ноги гудели, а в голове всё ещё звучал хриплый смех ночного гостя, который, расплачиваясь, бросил на стойку горсть мелочи, не дотянувшей даже до половины счета. «Ничего, — привычно подумала она, собирая волосы в тугой узел, чтобы не лезли в лицо. — Хотя бы сегодня будет нормальная готовка. Хозяйка обещала свежую рыбу». Еда здесь была единственным, за что Натта благодарила судьбу. Старая Мими, владелица таверны, свято чтила рецепты, доставшиеся от матери, и даже самые отпетые головорезы замолкали, когда из кухни выносили дымящиеся мидии в чесночном соусе или золотистые пирожки с мясом, от которых ломило зубы. Иногда, улучив минуту, Натта уносила себе в каморку лишнюю порцию и, прикрыв глаза, наслаждалась каждым куском, позволяя себе забыть, что за дверью её ждёт очередной вечер, полный окриков, щипков и неплатежей. Она была девушкой в меру кроткой — слишком кроткой, как говорила Мими, чтобы выжить в этом месте, — но достаточно умной, чтобы не лезть на рожон. В шестнадцать она уже знала цену мужским обещаниям и женской зависти, а к двадцати твёрдо решила: когда-нибудь она откроет свою таверну. Не здесь, где каждый второй гость норовит либо не доплатить, либо разнести стойку в щепки, а где-нибудь в спокойном портовом городке, где постояльцы будут ценить тишину и хорошую кухню. Мечта казалась несбыточной, но грела сердце в самые тяжёлые дни. Пиратов она недолюбливала. Как любят недолюбливать то, с чем вынуждены делить кров каждый день. Были, конечно, исключения: старый капитан, что каждое плавание оставлял на стойке щедрые чаевые и ни разу не повысил голоса, или тот молчаливый рыбак с нашивкой за пазухой, который просто пил свой грог и уходил, оставляя после себя тишину. Но таких были единицы. Остальные — шумные, грязные, вечно тянущие руки к подолу и считающие, что кружка рома даёт им право на всё, что они видят. Натта привыкла. Научилась уворачиваться, улыбаться сквозь зубы, ставить тяжёлые подносы так, чтобы невзначай припечатать чью-то наглую ладонь. Она научилась не смотреть в глаза тем, кто платит слишком мало, и не вздрагивать, когда над ухом раздаётся пьяный рёв. Она была эмпатом — дар, о котором никто не знал, и который помогал ей выживать лучше любого ножа. Она видела чувства других так же ясно, как иные видят цвет неба. Злость, похоть, жадность, редко — искреннюю тоску по дому. Это помогало вовремя отойти, услужливо склонить голову или, наоборот, придержать язык. Но в тот день всё пошло не так. Они ввалились ближе к вечеру, когда солнце уже садилось в воду и красноватый свет заливал зал, делая его похожим на нутро гигантского зверя. Гомон, смех, топот сапог — обычный шум, от которого у Натты привычно заныл затылок. Она стояла у стойки, протирая кружки, и первым делом уловила запах моря, свежего, невыветренного, словно они только что сошли с корабля. А потом она подняла глаза. Их главарь шёл впереди, и спутать его с кем-то было невозможно. Натта каждый день читала свежие газеты, прежде чем отнести хозяйке, — это было её маленькой привилегией, возможностью знать, что творится в мире за пределами «Волны и пены». И лица с первой страницы она запоминала намертво. Красные волосы, шрам на левом глазу, чёрный плащ, небрежно накинутый на плечи, отсутствующая рука — всё сходилось. Йонки. Шанкс. Она вцепилась пальцами в край стойки, потому что в этот самый миг её дар, её проклятое чутьё, которое никогда не подводило, вдруг взвыло, свернулось в клубок и забилось в груди, как загнанный зверёк. Тьма. Она никогда не видела такой тьмы. Не той, что живёт в душах убийц и насильников — чёрной, но плоской, понятной. Эта была иной. Глубокой, древней, многослойной, как трещина в самом дне океана. Она не просто исходила от него — она дышала, пульсировала, перетекала вокруг его фигуры, сплетаясь с его смехом, с его лёгкой походкой, с каждым движением, которое казалось таким непринуждённым. Эта тьма была голодной. Натта замерла. В ушах зашумело, перед глазами поплыли круги, а сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, отдаваясь в висках тяжёлой, болезненной пульсацией. Она не могла отвести взгляд, не могла вздохнуть, не могла даже моргнуть, потому что стоило ей отвести глаза — и эта тьма, казалось, сдвинется, коснётся её, втянет в себя. «Совладай с собой» — приказала она себе, сжимая зубы до скрежета. Совладай. Она заставила себя отвернуться, сделать вид, что что-то ищет под стойкой. Ладони дрожали, и она спрятала их в складки фартука. С каждым вдохом паника отступала, но не исчезала — она лишь свернулась в комок где-то в солнечном сплетении, оставляя после себя липкое, холодное опустошение. Весь вечер она украдкой следила за ним. Из-за края стойки, из-за чужих спин, делая вид, что протирает полки, поправляет салфетки, проверяет запасы. И чем дольше она смотрела, тем сильнее росло в ней недоумение, переходящее в тревожный, давящий ужас. Он вёл себя так, будто был своим. Его единственная рука лежала на плече какого-то перепуганного матроса, которому он, кажется, рассказывал анекдот. Дурачился, хлопал своих людей по плечам, запрокидывал голову и хохотал так громко, что звенели стёкла. Натта видела, как его команда, эти суровые, обвешанные оружием мужчины, смотрели на него с такой любовью и теплотой, что у любого стороннего наблюдателя не осталось бы сомнений: они обожают своего капитана. А он… он подливал им выпивку, рассказывал что-то смешное, жестикулируя единственной рукой, и даже умудрился сплясать на столе, чуть не опрокинув лампу, пока его первый помощник — седой, невозмутимый Бекман — лениво удерживал его за пояс. Натта смотрела на это представление, и внутри у неё всё сжималось в тугой, болезненный узел. Неужели никто не видит? — мысль билась в голове, не давая покоя. Неужели они не чувствуют, что он… что под этой маской… Она смотрела на его улыбку — широкую, открытую, мальчишескую — и видела под ней не просто пустоту. Она видела бездну. Бездну, которая наслаждалась этим фарсом, этим теплом, этими объятиями. Бездна улыбалась вместе с ним. Вокруг него клубилась аура, которую никто, кроме неё, не замечал. Тяжёлая, как ртуть, она стелилась по полу, поднималась к потолку, обволакивала его людей, и те, соприкасаясь с ней, становились только живее, только громче, только счастливее. Это было неправильно. Это было противоестественно. Это было похоже на то, как удав обвивает свою жертву, но вместо того чтобы душить, он дарит ей тепло, и жертва млеет, не замечая, что уже не может вздохнуть без его позволения. — Суи, — Натта перехватила молоденькую служанку, которая как раз пробегала мимо с пустым подносом. — Сегодня ты на раздаче. Я останусь у стойки. — Но там же столько народу, — замялась девушка, кидая взгляд на шумный зал. — Мими скажет… — Я возьму на себя. Иди. В голосе Натты прозвучало что-то такое, отчего Суи послушно кивнула и скрылась на кухне. А Натта выдохнула, прижалась спиной к полкам с бутылками и принялась с остервенением тереть и без того чистую стойку. Отсюда, из-за барьера из дерева и меди, она чувствовала себя чуть безопаснее. Она не будет к ним подходить. Не будет наливать, не будет улыбаться, не будет ловить на себе взгляды. Она просто переждёт. Они уйдут. Всегда уходят. В одном она просчиталась. Она думала, что если спрячется за стойкой, то станет невидимой. Она забыла, что настоящие хищники чувствуют взгляд даже сквозь стены, а уж когда на них смотрят так пристально, так испуганно и так отчаянно пытаются скрыть этот взгляд — это становится не просто заметным, это становится приманкой. Она не слышала, как он приблизился. Просто в какой-то момент воздух стал другим. Тяжёлым. Густым. Она подняла глаза вверх, а сердце ухнуло вниз. Он сидел на высоком табурете по ту сторону стойки, положив локоть на деревянную поверхность, и смотрел на неё. Вблизи его аура была невыносимой. Она не душила — она ласкала, как огромная кошка, которая ещё не решила, играть ей с добычей или просто перекусить. А его глаза — чёрные, бездонные, с золотистыми искрами, пляшущими в самой глубине, — казалось, видели её насквозь, до самого дна, где бился её маленький, перепуганный зверёк. — Вечер добрый, — сказал он, и голос его оказался удивительно приятным — мягким, с лёгкой хрипотцой, словно он только что проснулся или долго смеялся. — А я всё гадаю, почему это мне до сих пор никто рома не налил. А оно вон как — тут у нас своя королева барной стойки прячется. Натта почувствовала, как её губы сами собой раздвигаются в дежурной, отточенной годами улыбке. Та самая улыбка, которую она надевала на лицо, когда нужно было скрыть усталость, отвращение или, как сейчас, ледяной, сковывающий движения ужас. — Простите, — голос прозвучал ровно, даже кокетливо. — Вечер выдался шумный. Что предпочитаете? — Ром. Самый старый, какой есть. И тебя. Она моргнула, не поняв сначала. А потом он улыбнулся — широко, открыто, так, что на щеках проступили ямочки, — и добавил: — Ну, то есть, твою компанию. Не стоять же мне тут одному. Скучно. Натта подавила желание отступить на шаг. Она развернулась к полкам, спиной к нему, и медленно потянулась за бутылкой, чувствуя, как её затылок покалывает от его взгляда. Руки дрожали, и она изо всех сил старалась, чтобы он этого не заметил. — Я обычно не пью с гостями, — сказала она, ставя перед ним бутылку и чистую кружку. — Хозяйка не одобряет. — А мы никому не скажем, — он взял бутылку, не глядя, налил себе щедрую порцию и тут же отхлебнул, не разбавляя. — Ммм. С яблочной ноткой. Хороший выбор. Ты разбираешься в роме, Натта. Она вздрогнула, услышав своё имя, и он, кажется, заметил это, потому что в его глазах мелькнуло то самое — не то любопытство, не то предвкушение. — Вы меня знаете? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Я знаю всё, что происходит в моей любимой таверне, — он откинулся на табурете, с интересом разглядывая её. — А особенно — всё, что происходит за стойкой. Ты смотрела на меня весь вечер, Натта. Я уж думал, ты влюбилась. Она чуть не поперхнулась воздухом. Смех, который она выдавила, получился удивлённым и, надеялась она, искренним. — Простите, не хотела вас смутить. Просто редко видишь в нашей «Волне и пене» таких… важных гостей. Газеты не врут — вы и вправду… примечательный. — О, газеты, — он махнул рукой, словно отгоняя муху. — Они всегда пишут чушь. Вот ты, например. Ты читаешь газеты? И что ты обо мне прочитала? Что я страшный и ужасный пират, который пьёт кровь младенцев по утрам? — Что-то вроде того, — ответила она, пряча дрожащие пальцы под фартук. — Но, глядя на вас… не скажешь. — А какой я на вид? — он подался вперёд, облокотившись на стойку, и теперь их разделяло меньше полуметра. — Ну, скажи. Мне правда интересно. Она чувствовала кожей, как сгущается воздух. Как её собственная аура, обычно спокойная и ровная, начинает вибрировать, откликаясь на его присутствие. Он давил на неё даже не силой — самим фактом своего существования, этой неправильной, неестественной гармонией между светлой маской и тёмной сутью. — Вы… — она на секунду замялась, подбирая слова. — Вы не похожи на пирата. Вы выглядите… как человек, который пришёл веселиться. — А я и пришёл веселиться, — он широко улыбнулся. — Знаешь, в чём проблема газет? Они никогда не пишут, что я умею веселиться. Сплошные «йонки», «демон», «опасный». А где в этом веселье? Где душа? Нет, ты мне скажи, Натта. Есть во мне душа? Вопрос прозвучал небрежно, почти шутливо, но её дар, её проклятый дар, уловил под ним нечто иное. Провокацию. Испытание. И холодное, безжалостное любопытство: а что же ты на самом деле видишь, маленькая пташка? Она заставила себя улыбнуться своей лучшей улыбкой — той самой, от которой у старых капитанов подкашивались колени, и, оперевшись ладонями о стойку, чуть склонила голову набок. — Душу? — переспросила она. — Я думаю, если человек смеётся так громко, как вы, душа у него точно есть. И очень даже весёлая. Он замер на секунду. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, разочарование, может быть, напротив, удовольствие от того, как ловко она уклонилась. — Весёлая, говоришь, — он хмыкнул, отставляя кружку. — А ты, Натта, умеешь говорить то, что люди хотят услышать. Это хороший навык. В моём деле он тоже пригождается. Она не знала, что ответить. Воздух вокруг стал настолько плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Она чувствовала, как её собственный страх пульсирует где-то в груди, пытаясь вырваться наружу, и она сжимала его в кулак, не давая ни единой частице просочиться в её голос, в её жесты, в её улыбку. — Натта, — вдруг позвал он, и в его тоне проскользнуло что-то новое. Не приказ, нет — скорее, утверждение, не терпящее возражений. — У нас там, за столами, веселье в самом разгаре. А я сижу здесь, с тобой, и пью в гордом одиночестве. Это неправильно. Он поднялся с табурета — легко, плавно, как будто не было в его теле ни капли выпитого рома. Его рост, его широченные плечи, его аура, которая вдруг расправилась, перестала скручиваться в тугой клубок, — всё это накрыло её с головой. — Бросай свою стойку, — сказал он, и это не было просьбой. В голосе звучала мягкая, но абсолютная уверенность того, кто не привык, чтобы ему отказывали. — Составишь компанию мне и моим парням. Давно у нас за одним столом не сидела такая милая девушка. Она открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «мне нужно работать» или «хозяйка будет ругаться», но он уже протягивал ей руку — единственную, левую, с длинными, сильными пальцами. И глядя на эту руку, Натта вдруг остро, до боли осознала, что отказаться нельзя. Не потому, что он Йонки, и не потому, что её уволят. А потому, что в его глазах, в его улыбке, в той лёгкой, небрежной позе, с которой он ждал её ответа, не было места для «нет». И этот факт, эта невозможность выбора, была страшнее любой угрозы. Она выпрямилась, одёрнула фартук, на секунду задержав ладонь на рукояти ножа, спрятанного в складках — просто чтобы напомнить себе, что она ещё жива, ещё здесь, ещё может что-то контролировать. — Если ваши люди не будут против, — сказала она, вкладывая в улыбку всю ту лёгкость, какой от неё ждали. — И если вы обещаете, что заплатите за ром, который я выпью. Он рассмеялся — раскатисто, свободно, так, что даже бутылки на полках мелодично звякнули. — Договорились, — он чуть склонил голову, и красная прядь упала на шрам. — Но учти, я пью много. Придётся тебе меня развлекать. Она обошла стойку, и когда её ладонь легла в его, она почувствовала, как по руке пробежал разряд — не электрический, нет, иной. Тот, от которого волосы встают дыбом, а в голове проносится единственная, отчётливая мысль: «Ты в капкане. И тебе уже не выбраться». Он не выпускал её руку, пока они шли через зал. Его пальцы были горячими, сухими, и сжимали её ладонь с той лёгкой, небрежной силой, которая не оставляла сомнений: он может раздавить эти хрупкие кости в любой момент, но предпочитает не делать этого. Пока. За столом его команда расступилась, освобождая место рядом с капитаном. Натта села, чувствуя на себе взгляды — весёлые, пьяные, любопытные. Кто-то подмигнул, кто-то крикнул «Кэп, ты нашёл нам компанию?», кто-то пододвинул ей кружку. А Шанкс, опускаясь рядом, наклонился к её уху и сказал так тихо, чтобы слышала только она: — Не бойся. Я сегодня в хорошем настроении. Она не знала, что было страшнее: то, что он произнёс эти слова, или то, что его губы, коснувшиеся почти её уха, были тёплыми и мягкими. Совсем как у человека.