Глава 6. После полуночи

      В лифте было тихо, но мелодия всё равно не уходила.       Она не звучала целиком. Не складывалась в песню. Возвращалась обрывками — тёплый винтажный синт, мягкий хук, низкий бас, держащий всё светлое в тени, и чужой голос поверх. Не громкий. Не страшный. Почти обычный, если не слушать смысл.       Но Соха слушала.       Фраза из проекта Донмина распадалась в голове. Сначала имя. Потом интонация. Потом два коротких слова «он наш», сказанные так легко, будто у говорившего действительно было право. Не только на хук. Не только на трек. На человека тоже.       Соха смотрела на своё отражение в металлической стенке и пыталась убедить себя, что дело в усталости. День был длинным. Студийный коридор — слишком тёплым. Чужой голос прозвучал слишком неожиданно, чтобы мозг сразу отпустил его без последствий.       Логично.       Почти убедительно.       Но усталость не объясняла, почему её тревожило не само услышанное, а то, как резко Донмин попытался это спрятать. Не злостью. Не дерзостью. А тем коротким, почти пустым выражением лица, будто внутри него на секунду выключили свет.       Лифт открылся. Она вышла в холл, быстро пошла к выходу. На улице было прохладно; вечерний воздух коснулся лица сразу, резко, будто проверял, осталось ли на нём хоть что-то настоящее. Она застегнула пальто, поправила сумку и пошла к такси, не оглядываясь.       За спиной AURUM светился стеклом и холодом.       А в голове всё ещё звучало старое прозвище мрачного трейни с наушниками на шее.

***

      Квартира встретила её той же безупречной тишиной, которую Соха годами выстраивала как крепость.       Дверь закрылась за спиной с глухим, привычным щелчком. Замок щёлкнул. Цепочка не понадобилась — в этом доме нечего было прятать.       Коридор тянулся узкой полосой белого света. Пол — матовый серый ламинат, вымытый до блеска, без единой царапины. Вешалка у стены держала только одно пальто, остальное пространство оставалось пустым, будто комната ждала гостей, которых здесь никогда не бывало. На полу у двери стояли две пары обуви: её строгие лодочки на низком каблуке и запасные кроссовки, аккуратно выровненные носками к стене. Никаких зонтиков. Никаких пакетов. Никакого хаоса, который обычно приносит с собой город.       Она прошла дальше.       Гостиная была минималистичной почти до стерильности: графитовый диван, плед без складок, стеклянный столик с пультом, блокнотом и ручкой, уложенной строго параллельно краю. На книжной полке — менеджмент, звукорежиссура и один сборник эссе о японской эстетике, купленный скорее из чувства долга, чем интереса. Растений почти не было, кроме фикуса у окна, который выживал только потому, что Соха поливала его по напоминанию каждые четыре дня.       Кухня напоминала операционную. Столешница из кварца, раковина без капель, сушилка, в которой стояли две одинаковые кружки и один стакан. Кофемашина — дорогая, автоматическая, отполированная до блеска. Холодильник гудел ровно, без вибраций. В шкафах всё было разложено по категориям: крупы, специи, консервы, пустые контейнеры. Никаких открытых упаковок. Никаких следов того, что здесь живёт человек, который иногда забывает поесть.       И всё же, если присмотреться, в этой идеальности уже появились трещины.       На спинке стула валялось пальто, которое она обычно убирала в шкаф. Сумка стояла на полу — её так и не убрали на тумбу. На столе у раковины стоял тот самый стакан, который Наён при прошлой встрече собственноручно поставила, чтобы она помнила о том, что телу иногда требуется не вязкая, противная жижа, а обычная вода. Он был пуст, но на внутренних стенках осталось мутное кольцо высохшей влаги.       Соха включила свет только на кухне. Остальные комнаты остались в полутени, будто дом сам решил не смотреть на неё.       Она сняла серьги, положила их рядом с телефоном. Телефон сразу показался опасным предметом.       Глупость.       Она даже не знала, почему посмотрела на экран. Там были рабочие уведомления, сообщение от Юри с подтверждением по архиву и одно от Наён. «Ты дома?»       Соха ответила: «Да.»       Ответ пришёл почти сразу. «Воду пила?»       Соха посмотрела на пустой стакан у раковины. Потом на телефон. «Да.» «Лжёшь, но сегодня я добрая. Спи.»       Соха почти улыбнулась, но усталость не дала этому стать настоящей улыбкой. Она отложила телефон, открыла кран и подставила ладони под холодную струю. На запястье осталась тонкая красная полоска от ремешка часов. Такая мелкая, почти смешная отметина, а раздражала сильнее, чем должна была.       Тело снова предавало её мелочами. Красной полоской от часов. Тяжестью в плечах. Сухостью в глазах. Пустотой под рёбрами, которую она слишком поздно признала бы голодом.       Соха закрыла кран. Вода перестала шуметь, и квартира снова стала слишком тихой.       Она прошла в комнату, переоделась, села на край кровати и взяла телефон — только проверить рабочие сообщения.       Именно так она себе и сказала.       Проверить. Закрыть. Спать.       В общем чате блока B появилось новое сообщение.       От Донмина. «B_assessment_214 отправил Хёнджину PD. метки совпадают.»       Сухо. По делу. Обычное рабочее сообщение.       Соха прочитала его один раз. Потом второй.       На третьем почувствовала раздражение и заблокировала экран так резко, будто телефон был виноват. Через две секунды разблокировала снова.       Ответить нужно было. Это рабочий чат. Она координатор.       Она написала: «Принято.»       Посмотрела на слово. Слишком сухо. Удалять было глупо. Отправила.       Через минуту в чате появилось: «ок»       Соха выдохнула почти с раздражением. Две буквы. Разумеется.       Она положила телефон рядом, встала, прошла до окна, вернулась, снова взяла телефон. Это было уже откровенно смешно. В переписке не появилось ничего нового. Только три короткие строки, настолько сухие, что их можно было вставить в отчёт.       И всё же между ними почему-то оставалось что-то ещё.       Не в словах.       В том, что она ждала.       Соха ненавидела ожидание. В ожидании человек слишком быстро становился честным. Сидеть в тёмной комнате, смотреть на чужое «ок» и чувствовать, что две буквы почему-то не закрыли, а открыли что-то, — это уже не помещалось ни в один рабочий протокол.       Она снова положила телефон экраном вниз.       На этот раз продержалась почти минуту. Ни одного сообщения, все напоминания отмечены зелёной галочкой.       Соха шумно вздохнула, выключила свет и зажмурила глаза. Хоть бы больше не думать и быстро уснуть.       Телефон завибрировал в темноте. Экран лёгким синим светом коснулся потолка.       Соха не спала. Лежала, глядя в одну точку, и пыталась убедить нервную систему, что неподвижность равнозначна сну. Тело не соглашалось.       Она протянула руку. Экран загорелся. Хан Донмин: «вы не спите»       Не вопрос. Утверждение. Без знака препинания, будто он не ждал ответа, а просто констатировал факт.       Соха посмотрела на строку. Пальцы зависли над клавиатурой. Ан Соха: «Вы тоже.»       Отправила. Сразу. Слишком быстро, чтобы казаться обдуманным. Хан Донмин: «у меня причина» Ан Соха: «Работа?» Хан Донмин: «нет» Ан Соха: «Тогда музыка.»       Пауза. Курсор мигал. Она уже пожалела о прямой формулировке, но удалять было поздно. Хан Донмин: «не вся помогает уснуть» Ан Соха: «Тогда выключи.» Хан Донмин: «поздно»       Её слово. Возвращено без предупреждения. Она усмехнулась в темноте. Глупо. Но внутри что-то дрогнуло. Ан Соха: «Не используйте мои слова против меня.» Хан Донмин: «они уже в голове были»       Слишком прямо. Слишком честно для него. Соха перевернула телефон экраном вниз, потом снова подняла. Ан Соха: «Вам лучше спать. Завтра Тэхён будет разбирать ошибки.» Хан Донмин: «вам тоже»       Опять «вам». Стена вернулась. Но теперь она казалась тоньше, почти прозрачной. Ан Соха: «Вы снова на «вы».       Долгая пауза. Три точки появились, исчезли. Появились снова. Хан Донмин: «так безопаснее»       Соха прочитала. Внутри стало тихо. Не ледяно. Просто тихо. Ан Соха: «Для кого?» Хан Донмин: «для обоих»       Она выдохнула. Хотела написать «тогда не пишите», но пальцы набрали другое. Ан Соха: «Вы раздражаете даже текстом.» Хан Донмин: «значит, стиль узнаваемый» Ан Соха: «Спи, Донмин.»       Имя. Без фамилии. Без «сонбэним». Она нажала «отправить» до того, как мозг успел испугаться.       Ответ пришёл через минуту. Или через две. Время в переписке теряло линейность. Хан Донмин: «ты первая»       «Ты». Просто местоимение. Одно слово. Но оно проскользнуло в текст, как рука в чужой карман — слишком быстро, чтобы одёрнуть.       Соха замерла. Экран светил на ладонь.       Можно ли? Правильно ли это? Он трейни. Она координатор. В AURUM за такое не кричат — за такое просто меняют расписание, убирают из чатов, делают вид, что человек не существует. Граница была чёткой, прописанной, удобной. А сейчас она просто… стёрлась. Без предупреждения. Без спроса.       Она могла написать «вы». Вернуть всё на место.       Вместо этого стёрла начало. Набрала заново. Ан Соха: «Командуешь?»       Отправила. Сердце стукнуло не от страха. От того, что она сама не исправила. Значит, разрешила. Хан Донмин: «фиксирую нарушение режима» Ан Соха: «Я не нарушаю. Я… работаю.» Хан Донмин: «очень эмоционально работаешь» Ан Соха: «Не начинай.» Хан Донмин: «поздно»       Она улыбнулась. Тихо, в подушку. Хан Донмин: «пей больше воды» Ан Соха: «Зачем?» Хан Донмин: «столько кофе, сколько ты пьёшь, даже младшие трейни не пьют. возможно, из-за этого ты такая эмоциональная» Ан Соха: «Я не эмоциональная. Я сосредоточена.» Хан Донмин: «это одно и то же. пей воду» Ан Соха: «Ты считаешь мои стаканы?» Хан Донмин: «они стоят у тебя на столе. Их видно из коридора» Ан Соха: «Ты смотришь на мой стол?» Хан Донмин: «он стоит на проходе» Ан Соха: «Как удобно. Теперь у тебя есть оправдание для наблюдений.» Хан Донмин: «это не наблюдения. это констатация. ты пьёшь его как топливо. и всё равно дрожишь» Ан Соха: «…» Хан Донмин: «пей. хотя бы стакан. для статистики» Ан Соха: «Ты превращаешься в заботливого родителя?» Хан Донмин: «нет. я просто не хочу, чтобы завтра у тебя сорвался голос на разборе. или чтобы ты упала в обморок в коридоре» Ан Соха: «Я не упаду.» Хан Донмин: «уверена?» Ан Соха: «Да.» Хан Донмин: «тогда выпей» Ан Соха: «Ты невыносим.» Хан Донмин: «знаю. пей»       Она усмехнулась. Звук получился тихим, неловким, почти детским. Встала. Пошла на кухню босиком. Холодный пол, тихий холодильник, щелчок выключателя. Налила воды. Выпила, стоя у столешницы, глядя в своё размытое отражение в тёмном окне.       Поняла, что послушалась. Младшего трейни. Который ещё утром говорил «Ан-сонбэним», а теперь писал «пей», и она, Ан Соха, человек, который терпеть не мог чужих указаний без протокола, просто встала и сделала. Ан Соха: «Доволен?» Хан Донмин: «да»       Она прочитала. Услышала в этих двух буквах его голос. Низкий. Сухой. Почти довольный. Ан Соха: «Теперь правда спать.» Хан Донмин: «угу»       Заблокировала телефон. Положила рядом. Закрыла глаза.       Через несколько секунд вибрация. Хан Донмин: «не слушай старое в голове»       Соха перестала дышать. Ан Соха: «А если не получается?» Хан Донмин: «тогда слушай другое»       Через секунду пришёл файл. Без названия. Аудио. Двадцать четыре секунды.       Соха смотрела на иконку так, будто это была не ссылка, а предмет. Ан Соха: «Это то, что я уже слышала?» Хан Донмин: «послушай»       Никаких пояснений. Никаких «да» или «нет». Просто мягкое, упрямое указание, которое не требовало ответа, только действия.       Она закрыла глаза. Нажала воспроизведение.       Звук пошёл тихо, через динамик. Не студийный монитор, не наушники. Просто телефон в ладонях, в темноте.       Тот же винтажный синт — но без чужого голоса. Мягкий бас держал мелодию снизу, как рука; хук поднимался без напора, без попытки доказать, только чистой, незаконченной линией. Только чистая, незаконченная линия. Тёплое, спрятанное в тени. Нежность, замаскированная ритмом.       Двадцать четыре секунды.       Когда музыка оборвалась, экран погас. Комната стала тише. Но не пустой.       Соха сидела в темноте, держа телефон обеими руками, и не знала, что написать. Ан Соха: «Я не буду брать.» Хан Донмин: «знаю»       В груди что-то сжалось. Тихо. Тепло. Неловко до мурашек.       Она больше ничего не набрала. И он тоже.       Телефон лежал рядом, экраном вверх, как открытый вопрос, на который не нужно отвечать.       Соха закрыла глаза. В голове больше не звучал чужой голос. Только короткий хук. Тот, который не для архива. Тот, который он отправил после полуночи. Просто потому что мог. И где-то между усталостью, темнотой и последним «знаю» она поняла: это была не переписка о работе. Это было что-то странное, неуместное, совершенно неправильное по правилам компании.       И впервые за долгое время ей не захотелось сразу исправлять это до правильного.       Она не убрала телефон под подушку. Оставила его рядом. Экран больше не загорался, но тепло от батареи медленно уходило в простыню.       Соха лежала неподвижно, слушая, как за окном проезжает машина, как где-то в доме хлопает дверь, как собственный пульс постепенно выравнивается, переставая биться в ритме чужих сообщений.       Квартира больше не казалась крепостью. Она казалась просто помещением, где можно было наконец перестать держать лицо.       Голова ушла в подушку. Темнота стала плотной, но не враждебной.       Сон пришёл не сразу. Но когда пришёл, в нём не было ни файлов, ни оценок, ни чужих голосов из старых проектов.       Только тишина. И запах воды, которую она наконец выпила.

***

      Донмин так и не убрал телефон сразу. Сначала просто смотрел на экран, пока он сам не погас, а потом ещё какое-то время пялился в чёрное стекло, где смутно отражалось его собственное лицо. Усталое, с тёмными кругами под глазами, с торчащими волосами и таким выражением, будто он только что собственноручно испортил себе жизнь одним сообщением.       Что, в общем-то, было недалеко от правды.       Он медленно откинулся на спинку кресла, уставился в потолок и шумно выдохнул через нос. — Ты идиот, — пробормотал он себе под нос.       Студия, разумеется, не стала спорить. И это было даже немного обидно.       Он прикрыл глаза ладонью и замер, чувствуя, как под кожей всё ещё бродит странное, липкое напряжение. В студии было прохладно, но его почему-то бросило в жар. Ворот футболки внезапно стал давить на шею, волосы лезли в глаза, а телефон, лежащий экраном вниз, всё равно ощущался пугающе близко — будто мог в любую секунду загореться и добить его окончательно.       Он написал ей первым. После полуночи. В личные сообщения. Не по работе.       Ан Сохе.       Донмин поморщился, так и не открыв глаз. Вот именно. Ан Сохе. Не Джихуну, который мог бы послать его спать без лишних вопросов. Не Хёнджину PD, которому можно было скинуть демку под благовидным предлогом. Даже не в заметки самому себе, как он иногда делал с обрывками мыслей.       Нет. Он почему-то написал именно ей.       Той самой, которая ещё недавно бесила его одним своим видом. Слишком собранная. Слишком правильная. Слишком… офисная. С безупречными рубашками, холодным взглядом, аккуратными папками и странным желанием контролировать вообще всё, до чего дотягивались её руки. Даже воздух, наверное, если бы он решил задержаться не в том углу.       Она выглядела так, будто никогда не роняла телефон на лицо в темноте, не забывала есть, не слушала одну и ту же песню пятнадцать раз подряд, пока не начинала ненавидеть и её, и себя. Хотя теперь Донмин в этом уже не был так уверен. Потому что она забывала пить воду. И явно не спала, когда всем нормальным людям следовало хотя бы попытаться. И, кажется, иногда так сильно сжимала планшет, что костяшки пальцев белели.       Он опустил руку и нахмурился.       Вот. Опять. Костяшки пальцев. Кто вообще запоминает такие мелочи?       Донмин резко выпрямился, будто смена позы могла вытряхнуть из головы лишнее. Не помогло. Наоборот — стоило закрыть глаза, как детали полезли сами собой, одна за другой, совсем не по очереди.       Тонкий румянец на щеках, когда её мягко отчитывали. Не сильно, не так, чтобы кто-то заметил издалека, но он заметил: едва уловимый цвет под кожей, не от смущения даже, а от злости, которую она проглотила слишком быстро. Выбившаяся прядь из хвоста к концу дня, когда она уже перестала поправляться каждые пять минут — усталость всё-таки добралась до неё раньше, чем она согласилась это признать. Руки. Без маникюра. Аккуратные, тонкие, с короткими ногтями, совсем не украшенные. Руки человека, который привык держать планшет, документы, чужой хаос, а не позволять себе быть просто красивой.       Донмин замер. Потом медленно сполз лицом в ладони. — Нет, — глухо пробормотал он. — Вообще нет.       Но мозг, предательски неумолимый, уже продолжал.       Ей, наверное, пошли бы очки. Не строгие офисные, хотя… если подумать, строгие ей тоже подошли бы. Тонкая оправа, тёмная или серебристая. Она бы снимала их, когда уставала, тёрла переносицу и бросала что-нибудь ледяное вроде «не смотрите так», даже если никто и не смотрел.       Донмин резко убрал руки от лица. — Да что с тобой не так? — спросил он пустую комнату.       Пустая комната снова промолчала.       Он вскочил, прошёлся до двери, вернулся, плюхнулся обратно на стул. Потом снова потянулся к телефону, увидел погасший экран, отодвинул подальше. Через секунду придвинул ближе, будто эти двадцать сантиметров что-то решали.       Ничего они не решали.       Донмин всё-таки взял телефон. Сам не понял зачем. Или понял, но честно признаваться не хотел. Экран вспыхнул слишком ярко для полутёмной студии, и переписка сразу оказалась перед глазами.       Он не стал ничего отвечать. Просто прокрутил вверх и перечитал всё с самого начала. Медленно.       С каждой строчкой становилось всё хуже. Не по-настоящему плохо, не драматично. Просто… жарко, глупо, по-подростковски неуклюже, будто он сам поднёс себе зеркало и теперь не мог отвернуться. Все эти короткие фразы, паузы, её скупые ответы, его идиотское «пей», демка без названия — всё это выглядело одновременно слишком мало и слишком много.       Донмин медленно положил телефон на стол. Потом так же медленно опустил на него голову. Лбом. Без всякой грации, просто чтобы не видеть этот экран.       Холодная поверхность ударила мягко, но ощутимо. Он остался так сидеть, уткнувшись в стол, с руками по бокам телефона, и через несколько секунд тихо спросил: — Что со мной, блин, происходит?       Вопрос получился глухим, почти детским. И, разумеется, никто не ответил.       Сначала Ан Соха просто бесила. Это было удобно. Почти приятно. Она смотрела на него как на нарушение регламента с лицом человека, который очень хотел вписать его в отдельную таблицу и подписать красным: проблемный, но полезный. Ему, естественно, хотелось всё испортить. Опоздать на три минуты. Ответить слишком спокойно. Назвать её на «ты». Сказать что-нибудь так, чтобы у неё дрогнул уголок губ — не улыбкой, нет, а раздражением.       Он хотел её бесить. Это было честно. Просто. Понятно. Безопасно.       Пока она злилась, между ними всё было на своих местах. Она — координатор, он — неудобный трейни. Она давила порядком, он портил ей нервы. Роли распределены. Никаких вопросов.       Только потом почему-то стало интересно, какое у неё лицо, когда она не злится.       Потом — как она выглядит, когда устаёт по-настоящему.       Потом — какой у неё голос, когда говорит тише.       Потом — почему ей, чёрт возьми, подошли бы очки.       Донмин тихо застонал в стол. — Нет.       Но было уже поздно. И самое ужасное — он уже точно знал: если завтра она посмотрит на него чуть иначе, он заметит. Если скажет «Донмин» чуть тише — заметит. Если снова он спрячется за вежливое «Ан-сонбэним» — заметит. Если поправит выбившуюся прядь у виска. Если не поправит. Тоже заметит.       Донмин поднял голову. На лбу остался холодный след от стола, волосы окончательно растрепались, и он даже не стал их приглаживать. Просто сидел, смотрел на тёмный экран телефона и чувствовал себя ужасно молодым. Не в хорошем смысле. В глупом. В том самом, когда человек вроде бы умеет писать музыку, спорить с тренерами, держать лицо перед продюсером, но совершенно не понимает, почему ему стало легче оттого, что одна конкретная женщина теперь будет засыпать не под старый голос, а под его мелодию.       Его мелодию.       Донмин поморщился. Опять не то слово. Слишком прямое. Слишком голое.       Он отправил ей даже не песню. Не полноценную демку. Всего двадцать четыре секунды — кусок, который он сам не знал, куда деть уже несколько месяцев.       Фрагмент появился случайно в одну из тех ночей, когда студийный этаж пустел, за окном висел дождь, а он работал совсем над другим треком — жёстким, плотным, с резаным басом. Ему нужно было сделать что-то сильное, уверенное, такое, за что Хёнджин PD-ним мог бы коротко кивнуть и сказать: «Продолжай».       А вместо этого пальцы сами ушли в мягкую последовательность. Слишком простую. Слишком мелодичную. Почти старомодную.       Он тогда остановился, послушал первые несколько секунд и сразу разозлился. На себя. На звук. На то, как легко этот хук получился живым.       Такие мелодии были опасными. В них нельзя было спрятаться за шумом или агрессивным битом. Они слишком быстро выдавали то, что человек не собирался показывать. Звучали почти честно, а честность в незаконченной музыке всегда казалась Донмину чем-то постыдным. Как черновик сообщения, которое написал, но не отправил. Как взгляд, задержавшийся дольше, чем нужно. Как желание сказать «останься», замаскированное под «дверь открыта».       Он сохранил файл без названия. Потом открыл через неделю. Закрыл. Потом ещё раз. Добавил тихий синт, убрал половину ударных, оставил бас мягче, чем хотел. Потом снова закрыл, потому что трек становился слишком спокойным, почти красивым, и от этого раздражал ещё сильнее.       Он не знал, для кого он. Не для оценки. Не для группы. Просто кусок, который почему-то не удалялся. Такие вещи Донмин обычно оставлял в папках, где они могли лежать месяцами, пока не становились либо песней, либо мусором. Этот не стал ни тем, ни другим. Он просто лежал там. Тихий. Незаконченный. Слишком тёплый для его обычных оправданий.       А сегодня, когда Соха написала: «А если не получается?», он почему-то сразу вспомнил именно его. Не самый сильный. Не самый законченный. Не самый безопасный. Именно этот. Потому что в нём не было чужого голоса. Не было старой руки, которая когда-то слишком легко легла на его работу и назвала её общей.       Там был только он. Не весь. Не открыто. Не до конца. Но достаточно.       Мягкий хук, который он сам стеснялся слушать слишком долго. Спокойная мелодия, которая почему-то подходила ночи.       И, возможно, Сохе.       Донмин застыл. Вот тут мысль надо было остановить. Немедленно. Но она уже прозвучала. Подходила Сохе. Её усталости. Её слишком ровному голосу. Её странной привычке держать себя даже тогда, когда никто уже не смотрит.       Он отправил ей не просто «другое». Он отправил ей то, что сам не мог ни выбросить, ни закончить.       Донмин снова опустил голову на стол. Уже не резко. Тише. Как будто стол мог сделать за него хотя бы часть работы и привести мысли в порядок.       Не привёл.       В груди всё ещё было тесно. Не трагично, не красиво, не как в песнях. Скорее так, будто он выпил слишком много кофе, не спал двое суток и теперь организм решил добавить ещё одну проблему просто из принципа. Пальцы хотелось чем-то занять. Он потянулся к ручке, покрутил её, положил обратно.       Смешно. Он не контролировал почти ничего. Ни то, что написал ей первым. Ни то, как ждал ответа. Ни то, что ему стало легче, когда она всё-таки выпила воду. Ни то, что отправил ей демку, которую сам не мог нормально слушать без неловкости. Ни то, что теперь завтра хотел увидеть, изменится ли её взгляд.       И самое ужасное — он уже знал: если изменится, он заметит.       Донмин поднялся слишком резко, будто можно было уйти быстрее собственных мыслей. Стул тихо откатился назад. Он выключил один монитор, потом второй. Студия погрузилась в темноту, и в чёрном экране он снова увидел своё отражение: уставшее, взъерошенное, с помятым воротом футболки и лицом человека, который явно не контролирует ситуацию, но всё ещё пытается выглядеть так, будто план есть.       Плана не было. Совсем.       У двери Донмин остановился, оглянулся на тёмную комнату и тихо выдохнул: — Поздно.       Он выключил свет и вышел, так и не придумав ни одной нормальной причины, почему из всех людей именно Ан Соха стала той, кому он захотел отправить этот незаконченный, слишком честный кусок себя.