Глава 8. Это ничего не значит

      Соха не любила, когда рабочая неделя начиналась с попытки себя переубедить.       Это всегда было плохим знаком.       Обычно понедельник в AURUM не требовал от неё никаких внутренних договорённостей. Он сам приходил с обновлёнными расписаниями, чужими недосыпами и таким количеством мелких сбоев, что у человека просто не оставалось времени думать о себе.       Понедельник был удобен именно этим: если достаточно быстро отвечать на сообщения, достаточно ровно говорить с людьми и достаточно крепко держать планшет, можно было почти забыть, что внутри тоже что-то происходит.       Но в этот раз не получалось.       После прошлой недели в её рабочем пространстве осталось слишком много лишних деталей.       Соха ненавидела, когда чужие фразы задерживались в голове дольше, чем должны. Особенно если эти фразы были сказаны человеком, которого она всё ещё была обязана воспринимать как строку в расписании. — Хан Донмин. Блок B. Трейни. — Риск: самодеятельность, нестабильная дисциплина, эмоциональная закрытость. — Сильные стороны: музыкальность, точность, авторское мышление, способность быстро адаптироваться к правкам.       Всё. Этого должно было быть достаточно.       Поэтому в понедельник утром Соха решила быть осторожнее. Не мягче, не холоднее — именно осторожнее. Это слово звучало достаточно профессионально, чтобы не раздражать. В нём не было ни смущения, ни испуга, ни того странного тепла, которое появлялось где-то под рёбрами, когда Донмин делал что-то слишком обычное.       Осторожность была рабочим решением.       Она вошла в здание в восемь сорок семь, приложила карту к турникету и сразу открыла рабочий чат. Блок B начинал с вокальной разминки, потом шёл короткий разбор по переходу перед припевом, потом индивидуальные правки. Блок C переносили на соседний этаж из-за технической проверки малого зала. Кан Тэхён уже успел прислать три сообщения, ни одно из которых не содержало знаков препинания, но все звучали так, будто он лично разочарован в человеческом роде.       Нормально. Работа была на месте.       У кофемашины снова мигала ошибка на третьей кнопке.       Соха остановилась перед экраном и посмотрела на красный значок. Она несколько секунд прожигала взглядом кнопку, потом с раздражением нажала другую и получила чёрный кофе — слишком горький, слишком резкий, совершенно невкусный. Стакан обжёг пальцы.       Соха уже собиралась уйти, когда за спиной раздался знакомый голос: — Опять не повезло?       Она повернулась.       Донмин стоял у стены с телефоном в руке и наушниками на шее. Волосы у висков были чуть влажные после улицы, лицо спокойное, почти формальное, но взгляд сразу скользнул к стакану в её руке.       Рядом у автомата толпились двое стаффов из продюсерского отдела и кто-то из младших ассистентов. То есть место было совершенно неподходящим для любых разговоров, которые могли бы прозвучать хотя бы немного нерабоче.       Соха почему-то разозлилась ещё до того, как он успел что-то сказать. Потому что на одно глупое мгновение действительно подумала: кое-кто мог бы принести ей нормальный кофе, раз уж в пятницу уточнил.       Но он не обещал. Просто спросил. А она, разумеется, не ждала. — Не начинайте, Хан Донмин, — сказала она ровно.       Он чуть поднял брови. — Я только спросил, Ан-сонбэним. — У вас лицо человека, который собирается сказать что-то лишнее. — Тогда у вас лицо человека, который уже купил что-то лишнее.       Соха посмотрела на стакан. — Это кофе. — Спорное заявление.       Один из стаффов у автомата тихо кашлянул, явно пытаясь скрыть улыбку. Соха почувствовала это и встала ещё ровнее. — У вас разогрев через четыре минуты. — Я помню. — Тогда не тратьте их на мой кофе. — Я бы не назвал это вашим кофе. — А чьим?       Донмин посмотрел на стакан в её руке, потом на неё. — Моим, — сказал он.       Соха моргнула. — Что? — Я такой пью.       И прежде чем она успела понять, что он собирается сделать, Донмин спокойно забрал стакан из её руки.       Не вырвал. Не грубо. Просто взял — так уверенно и естественно, будто это действительно был его кофе, случайно оказавшийся у неё.       Соха застыла. Стафф у автомата тоже.       Донмин поднёс стакан к губам и выпил почти залпом. Чёрный, горький, неправильный американо исчез так быстро, что у Сохи на несколько секунд просто не нашлось ни одной мысли. Вообще ни одной.       Она смотрела на него. На пустой стакан. Снова на него. — Вы… — начала она и остановилась.       Потому что что вообще можно было сказать человеку, который только что на глазах у стаффа забрал её кофе и выпил его, сохраняя при этом почти рабочее лицо?       Донмин, кажется, понял это в тот же момент. Не сразу.       Сначала он опустил стакан, как будто всё было абсолютно нормально. Потом заметил тишину вокруг. Потом — глаза младшего ассистента, который смотрел на него с выражением человека, только что получившего материал для сплетни на неделю вперёд. И только тогда до него дошло.       Уши у Донмина слегка покраснели. Совсем немного. Но Соха увидела.       Он кашлянул и посмотрел на пустой стакан в своей руке. — Теперь проблемы нет, — сказал он.       Соха медленно подняла на него глаза. — Вы считаете, что решили проблему? — Да. — Интересный подход. — Эффективный. — Варварский. — Но быстрый.       Стафф у автомата уже откровенно делал вид, что смотрит куда угодно, только не на них. Донмин тоже это заметил и стал ещё формальнее, будто слишком поздно вспомнил, где они находятся. — Я просто не успел, — сказал он тише.       Соха замерла. Он всё-таки помнил. — Вы ничего не должны были успевать, — сказала Соха быстро. Слишком быстро.       Донмин посмотрел на неё. — Я знаю. Но всё равно не успел.       Соха почувствовала, как в шее стало тепло.       Не здесь. Не при стаффе. Не у этой несчастной кофемашины. Она выпрямилась. — У вас разогрев, Хан Донмин.       Он тут же кивнул. — Да, Ан-сонбэним.       Он выбросил пустой стакан в урну рядом с автоматом, развернулся и пошёл к пятому залу.       Соха осталась на месте ещё на секунду. В руке у неё больше не было кофе. Проблема действительно исчезла. И почему-то от этого стало только страннее.       Один из стаффов осторожно нажал кнопку автомата. Соха повернула к нему голову. Стафф тут же сделал вид, что вся его жизнь зависит от выбора напитка.       Отлично.       Просто отлично.       Её осторожность продержалась меньше десяти минут.       Мина появилась в пространстве Сохи совершенно случайно. Она заметила её ближе к обеду, когда несла папку с документами в продюсерский отдел. Бумаги были неудобно прижаты к груди, верхний лист всё время съезжал в сторону, а телефон вибрировал где-то в кармане жакета. День уже успел стать достаточно плотным, чтобы коридоры сливались в один длинный стеклянный маршрут: административная зона, лифт, студийный блок, поворот к комнатам продюсеров.       И именно у этого поворота, где обычно не задерживались трейни из других блоков, Соха увидела её. Сначала она даже не поняла, почему остановилась. Потом узнала.       Конечно, узнала.       Курихара Мина была не просто трейни из соседнего вокального блока. Она была одной из тех, о ком в AURUM говорили тише обычного — не потому что боялись, а потому что вокруг будущих звёзд всегда возникала особая осторожность.       Японка по национальности, с мягким корейским, в котором слышался красивый акцент, Мина давно числилась в высшем резерве для будущей женской группы. Её хотело каждое агентство, если верить слухам, но AURUM успел забрать её раньше остальных и теперь прятал почти бережно: показывал не всем, не везде, не сразу. «Скрытый алмаз компании.» Так однажды сказала Наён.       Соха тогда только коротко кивнула, потому что в AURUM любили громкие формулировки. Но сейчас, увидев Мину вживую у коридора, отведённого под блок B, она вдруг поняла, почему это выражение прижилось.       Мина была стройной, лёгкой, будто созданной для камер, которые любят плавные линии и чистые силуэты. Даже тренировочная кофта сидела на ней так, словно небрежность была частью образа. Волосы были собраны в мягкий хвост, несколько прядей выбились у лица, на щеке остался едва заметный след от маски после репетиции. Она улыбалась немного застенчиво — не так, чтобы прятаться, но так, будто сама ещё не до конца привыкла к тому, сколько взглядов за неё цепляется.       В ней был тот самый шарм девочки, которая идеально подходила под типаж ангела. Не холодного, не недоступного. А светлого. Такого, которому хочется верить.       И, возможно, именно поэтому её вела Чевон.       Шим Чевон была бывшей наставницей Сохи. Именно она когда-то учила Соху не путать контроль с жестокостью, а дисциплину — с отсутствием сердца. Чевон редко брала кого-то под личное наблюдение просто так. Если она вела Мину, значит, в компании на неё действительно делали большую ставку.       Тем страннее было видеть её здесь. В коридоре блока B. Рядом с Хан Донмином.       Мина стояла перед ним с телефоном в руках, повернув экран к нему. Донмин был у стены, наушники на шее, лицо закрытое, почти обычное. Он не выглядел смущённым или особенно заинтересованным. Не улыбался. Не делал ничего такого, за что можно было бы зацепиться и сказать.       И всё равно сама картинка ударила неприятно. Потому что она была слишком логичной.       Мина рядом с ним не выглядела ошибкой.       Она была моложе Сохи. Легче. Ближе к нему по миру. Такой же трейни, пусть и из другого резерва, с теми же коридорами, студиями, оценками, ночными правками, чужими ожиданиями и страхом не пройти. Ей не нужно было помнить, где заканчивается должность и начинается человек. Не нужно было каждый раз прикусывать язык перед именем. Не нужно было превращать любую случайную заботу в рабочую необходимость.       Она могла просто быть рядом. И это почему-то оказалось хуже, чем если бы она пыталась понравиться.       Соха должна была пройти мимо. Она несла документы. У неё была встреча. У неё не было ни одной причины останавливаться.       Но Мина сказала: — Донмин-а, вот здесь я всё время сбиваюсь. Слышишь?       Так просто. Так естественно.       Мина произнесла его имя с мягким акцентом, чуть иначе вытягивая звук, и от этого оно прозвучало почти непривычно. Не так, как в рабочих чатах. Не так, как в расписании. Не так, как в сухом «Хан Донмин», которым Соха пыталась удерживать его на безопасном расстоянии.       Будто имя не требовало ни формы, ни защиты, ни внутреннего предупреждения. Будто его можно было произнести и не почувствовать, как в воздухе что-то меняется.       Соха замедлила шаг. Всего на мгновение.       Донмин взял один наушник, приложил к уху и наклонился чуть ближе к телефону. Не слишком близко. Не так, чтобы это выглядело личным. Обычная рабочая дистанция двух людей, которые обсуждают звук. Но рядом с Миной эта дистанция казалась другой — не опасной, не требующей контроля. Просто естественной. — Ты входишь раньше баса, — сказал он. — Не торопись на паузе. — Я не тороплюсь, — возразила Мина мягко.       Её корейский был правильным, но акцент делал фразу чуть округлее, будто она не спорила, а осторожно пробовала возразить. — Торопишься, — сказал Донмин. — Ты всегда так говоришь, будто это очевидно. — Потому что это очевидно.       Мина рассмеялась. Коротко, искренне, без желания произвести впечатление.       И в уголке рта Донмина что-то дрогнуло. Не улыбка. Соха не стала бы называть это улыбкой.       С ней ему, наверное, было легче.       Эта мысль пришла слишком быстро, почти без разрешения. И сразу стала неприятной. Ведь это было горькой правдой.       С Миной Донмину не нужно было помнить, кто старше, кто отвечает за расписание, кто не имеет права писать после полуночи.       Они были на одном уровне. Оба из той части AURUM, где жизнь измерялась не должностями, а шансами: пройти, не пройти, попасть в резерв, вылететь из линии, удержаться ещё на одну оценку. Оба понимали язык репетиций, бессонных студий, вокальных слотов и чужих взглядов за стеклом.       Мина могла спросить про ритм, зайти в студию, назвать его по имени. Ей не нужно было превращать любое движение в рабочую необходимость. Она могла просто сказать его имя без капельки стеснения.       Соха отвернулась первой, хотя никто на неё не смотрел. Папка в руках вдруг стала тяжелее. Верхний лист снова съехал в сторону, и она поймала его слишком резко, почти с раздражением. Бумага хрустнула под пальцами. Этот маленький звук оказался неприятно громким.       Ничего не происходило. Вообще ничего. Трейни попросила помочь с музыкальным фрагментом. Донмин ответил. Мина рассмеялась. Он почти улыбнулся.       Это не было близостью. Не было флиртом. Не было даже поводом для мысли.       Именно поэтому Сохе стало так тяжело. Потому что, если быть совсем честной, Мина рядом с ним не выглядела чужой. Она выглядела возможной. А Ан Соха не могла быть таким вариантом. Она была координатором — человеком с планшетом, расписанием и должностью, которая никогда не окажется на месте Курихара Мины. Рядом с ним.       До обеда она работала слишком точно. Это был плохой признак.       Когда Соха была просто собрана, люди рядом с ней быстрее думали и меньше суетились. Когда она становилась такой, воздух в помещении начинал натягиваться так, будто кто-то незаметно закручивал винты.       Юри почувствовала это первой. — Онни, по блоку B нужно уточнить, кто идёт на вокальный слот раньше, потому что Минсо поменяли время, и если мы… — Через таблицу, — резко перебила её Соха.       Юри осеклась. — Да. Простите. Я просто хотела…       Соха подняла глаза. Юри тут же прижала планшет к груди. — Не извиняйся, — сказала она уже спокойнее. — Просто внеси в таблицу и отправь всем до двенадцати. — Да, онни.       Юри ушла быстрее, чем обычно. Соха закрыла глаза на секунду.       Прекрасно.       Теперь она ещё и срывается на Юри из-за чужого «Донмин-а».       Эта мысль была такой унизительной, что от неё захотелось стать ещё холоднее.       Когда Донмин подошёл к ней через пятнадцать минут с рабочим вопросом, Соха уже почти ждала, что будет говорить сухо. Не потому что хотела. Потому что внутри всё ещё стояла та сцена у студий. — Ан-сонбэним, — сказал он. — По переходу перед припевом: Тэхён сказал уточнить, вы оставляете старую расстановку или новую? — Уточни через Юри.       Донмин замолчал. На секунду. — Я спросил у вас. — А я сказала, через Юри.       Она даже не подняла глаз от планшета.       Это было неправильно.       Не профессионально — именно неправильно. Внешне фраза могла пройти. Внутри она точно знала, что сказала так не из-за расписания.       И это ещё больше раздражало.       Соха никогда не считала себя ревнивой женщиной. Даже само слово казалось ей каким-то чужим, липким, почти стыдным.       Ревность была для людей, которые не умели держать себя в руках, для героинь дешёвых сериалов, которые кричали на партнёра только потому, что тот посмотрел на другую женщину. Соха всегда смотрела на такие сцены с холодным недоумением: люди ведь не становились собственностью друг друга только потому, что между ними что-то происходило. У каждого было своё тело, своё пространство, свои разговоры, своя жизнь.       И это даже если между людьми действительно что-то происходило.       А между ней и Донмином ничего не происходило. Абсолютно ничего.       Он был трейни. Она — координатор. Он был младше, сложнее, упрямее и совершенно не тем человеком, из-за которого взрослая женщина с работой, должностью и здравым смыслом могла бы внезапно становиться холоднее только потому, что рядом с ним появилась красивая девушка из высшего резерва.       Нет. Конечно, нет.       Это нельзя было назвать ревностью.       Соха просто не знала, почему Мина оказалась в коридорах блока B. Это было рабочее пространство, за которое она отвечала. Она имела право замечать посторонние перемещения, даже если посторонняя была скрытым алмазом AURUM, говорила на корейском с красивым акцентом и улыбалась так, будто никогда в жизни не заставляла себя держать лицо.       Вот и всё. Её раздражала не Мина. Её раздражал день.       Кофемашина, Тэхён, документы, переносы, чужие голоса, слишком плотное расписание, собственная усталость. Всё вместе. Обычная сумма мелких причин, из которых в AURUM собирались плохие понедельники.       С ней всё было нормально. Просто сердце почему-то билось чуть чаще, чем нужно. И пальцы на краю планшета подрагивали едва заметно. Соха сжала их сильнее.       Я просто злюсь, сказала она себе. Просто злюсь. — Хорошо, — сказал Донмин.       Соха подняла глаза уже после того, как он отошёл. Донмин вернулся к группе, сказал что-то Джихуну, взял бутылку воды и больше не посмотрел в её сторону.       Вот и правильно.       Так и должно быть.       Она сжала планшет.       Это ничего не значит.       Джихун заметил быстрее, чем им обоим хотелось бы.       Он вообще раздражающе часто замечал вещи, которые лучше было бы оставить без свидетелей. Делал вид, что живёт исключительно шутками, водой и способностью не вовремя открывать рот, но на самом деле видел тоньше многих. Возможно, именно поэтому Донмин терпел его рядом дольше, чем других.       После короткого прогона Джихун догнал Донмина у двери, где тот как раз убирал бутылку воды в сумку. — Ты что сделал? — спросил Джихун.       Донмин даже не сразу посмотрел на него. — Когда? — Сегодня. С Ан-сонбэним.       Донмин поднял глаза. — Ничего. — Сомневаюсь. — Я ничего не делал. — Тогда почему она сегодня как камень? — Джихун кивнул в сторону зала, где Соха стояла с планшетом у зеркала. — Даже не лёд. Лёд хотя бы тает. А она сегодня прям камень. Непроницаемая. Холодная. Такая, знаешь, что если бросить в неё ложку, ложка извинится.       Донмин посмотрел туда же. Соха говорила с Юри. Лицо у неё было ровное, собранное, почти безупречное. Но именно это и было странным. Как поверхность воды, под которой что-то уже давно пошло не так. — Может, из-за кофе, — сказал Донмин после паузы.       Джихун повернулся к нему всем корпусом. — Из-за кофе? — Неважно. — Нет, теперь важно.       Донмин поморщился. — Кофемашина не работала. Она взяла какой-то чёрный американо. Я сказал, что пью такой, и выпил.       Джихун молчал несколько секунд. Потом медленно моргнул. — Ты выпил её кофе? — Ты меня с первого раза не услышал? — Донмин. — Что? — Ты на глазах у людей забрал кофе у Ан Сохи и выпил? — Не «забрал». — А как это называется в твоей версии уголовного кодекса? — Решил проблему.       Джихун посмотрел на него с выражением искреннего уважения и ужаса. — Иногда я думаю, что ты не хочешь умереть молодым. Ты просто активно тренируешься.       Донмин отвернулся. — Она сама сказала, что кофе плохой. — И ты решил стать мусорным баком с красивым лицом? — Сон Джихун. — Всё-всё. Просто пытаюсь понять, почему Ан-сонбэним сегодня выглядит так, будто запретила себе эмоции и теперь мстит всем живым.       Донмин снова посмотрел на Соху. Может, правда из-за кофе.       Он вспомнил, как забрал стакан из её руки. Как только потом заметил стафф у автомата. Как у неё на лице мелькнуло что-то между шоком, злостью и таким смущением, что он сам на секунду перестал понимать, куда деть пустой стакан.       Глупость.       Он просто не успел купить ей нормальный кофе, потому что перепутал будильники и мог опоздать на тренировку. — Я не специально, — сказал он тихо. — Вот это и пугает, — заметил Джихун.       Донмин хотел ответить, но Джихун вдруг посмотрел куда-то в коридор и сказал уже другим тоном: — Хотя нет. Подожди. — Что? — Я видел Курихара Мину утром.       Донмин насторожился не сразу. — И? — Она была у студий. Здесь, на нашем этаже. — Она написала, — сказал Донмин. — Просила посмотреть кусок. Мы когда-то были в одной группе на вокальном разборе. — А-а, — протянул Джихун. — Что «а-а»? — Ничего. Просто Мина. — Что Мина?       Джихун пожал плечами. — Она хороша.       Донмин нахмурился. — В смысле? — В смысле хороша. Красивая, мягкая, из этого высшего резерва, да? У неё ещё этот акцент. Даже когда она говорит «я сбилась», звучит так, будто она случайно украсила комнату.       Донмин посмотрел на него с лёгким раздражением. — Ты можешь не быть странным хотя бы десять секунд? — Нет, но слушай дальше, — сказал Джихун и вдруг прищурился. — А вас видела Ан-сонбэним?       Донмин ответил почти сразу: — Да вроде нет.       Джихун замолчал. Потом медленно улыбнулся.       Донмину эта улыбка не понравилась. — Что? — Теперь понял. — Что ты понял? — Почему Ан Соха сегодня камень.       Донмин смотрел на него пару секунд, абсолютно не понимая.       Потом в голове что-то щёлкнуло. Он вспомнил почти незаметную паузу в её шаге, на которую он тогда не обратил внимания. Нет, обратил. Просто сделал вид, что нет. Её слишком ровный голос и слишком холодный ответ позже. То, как будто закрылась не от работы, а от него.       Пазл сложился слишком тихо. И слишком приятно.       На секунду у Донмина в груди стало тепло — быстро, глупо, почти мальчишески. Так, что захотелось отвернуться, пока Джихун не заметил.       Конечно, он заметил. — Ого, — сказал он почти шёпотом. — Заткнись. — Ты улыбаешься. — Нет. — Почти. — Я сказал, заткнись.       Но приятное чувство продержалось недолго. Совсем недолго.       Потому что сразу после него пришло другое — более тяжёлое, более неприятное. Если Соха правда видела его с Миной и стала такой из-за этого, значит, ей было не всё равно. А если ей было не всё равно, то ему самому нужно было решить, почему от этой мысли внутри сначала стало тепло, а потом тревожно.       Потому что это уже не было смешно. И точно не было безопасно.       Джихун смотрел на него почти без улыбки. — Интересно, — сказал он тише. — Что? — Когда ты сам поймёшь.       Донмин нахмурился. — О чём ты?       Джихун хлопнул его по плечу и пошёл к двери. — Вот об этом. — Джихун. — Я молчу. Я вообще образ молчания. — Ты никогда им не был. — Но я расту.       Он исчез в коридоре, оставив Донмина у двери пятого зала.       Донмин снова посмотрел на Соху. Она всё ещё стояла у зеркала с планшетом в руках. Ровная. Холодная. Непроницаемая.       И теперь он уже не мог не видеть под этой холодностью то, что она так старательно прятала. Это было приятно. На мгновение. А потом стало почти страшно. Потому что он вдруг понял: ему хотелось увидеть это снова.       Соха была на пути к административной зоне, когда услышала: — Ан-сонбэним?       Она обернулась.       Юн Донхён стоял у лестницы с папкой под мышкой и той мягкой улыбкой, которая всегда почему-то выглядела неуместно в AURUM — не потому что была глупой, а потому что была слишком тёплой для места, где люди обычно учились улыбаться только по необходимости.       Светлые волосы после тренировки чуть выбились из укладки. На носу темнели мелкие веснушки. Взгляд оставался открытым даже сквозь усталость, и в этом было что-то почти упрямое. Не наивность, а скорее редкая способность оставаться добрым без глупости.       А потом он заговорил — и, как всегда, это чуть сбивало первое впечатление.       Голос у Донхёна был низкий, почти медовый, удивительно глубокий для его светлой внешности. Он не вязал с веснушками, мягкой улыбкой и этим ясным взглядом, будто в нём случайно соединили два разных образа: солнечного парня у окна и человека, который мог одной спокойной фразой заставить шумный зал стать тише.       С блоком C она работала почти с прошлого сезона, ещё до того, как ей передали B. Донхён был из тех трейни, кто не путал её строгость с жестокостью. Он мог испугаться замечания, мог устать, мог ошибиться, но никогда не делал вид, что её холодность существует для того, чтобы кого-то унизить. Он воспринимал её как погоду: неприятно, иногда резко, но если одеться правильно — можно жить. — Я думал, что мы с вами не встретимся, — сказал Донхён. — На вашем этаже технические работы, так что вполне логично, что мы встретились, — ответила Соха. — Блок C стал слишком самостоятельным? Почему вы тут разгуливаете без дела?       Он улыбнулся. — Мы стали хаотичными и делаем вид, что это самостоятельность. — Значит, не стали. — Я так и знал, что вы это скажете. — Тогда зачем спрашивал? — Соскучился по наставлениям.       Соха посмотрела на него строже, чем почувствовала. — Вы стали слишком смелым. — Это последствия работы с вами.       Он сказал это с такой простой доброжелательностью, что Соха даже не нашла причины одёрнуть его. Не потому что фраза была особенной. Просто рядом с Донхёном многое не требовало немедленной защиты. Он не заходил туда, где больно. Не проверял её терпение. Не превращал каждую реплику в тонкую борьбу за воздух.       С ним было спокойнее.       И, возможно, именно поэтому Соха почти не думала о нём. — Что у вас нового? — спросила она, забирая у него папку. — Минджэ наконец взял верхнюю ноту без выражения лица человека, которого предала собственная гортань. — Значит, чудеса бывают. — Я знал, что вам будет приятно. — Мне будет приятно, если вы перестанете разваливаться на третьей восьмёрке. — Мы уже не разваливаемся, — сказал Донхён с достоинством. — Мы распадаемся синхронно. Это прогресс. — Сомнительный. — Вы бы сказали хуже. — Я ещё могу.       Он тепло рассмеялся. — У нас всё ещё иногда говорят: «Ан-сонбэним бы за это убила». — Надеюсь, с уважением. — С любовью и страхом. Как раньше.       Соха опустила взгляд на папку.       Фраза была лёгкой, сказанной почти в шутку, но почему-то легла мягче, чем должна была. В AURUM редко говорили, что с кем-то было хорошо работать. Обычно это проявлялось иначе: тебя снова ставили на сложный блок, снова искали в чате, снова ждали, что ты исправишь то, что другие не удержали.       Донхён сказал это прямо. Без пафоса. Просто как факт из прошлого, где она уже существовала для кого-то не только как строгий голос у зеркала. — Передай C, что если они начнут путать хаос с самостоятельностью, я вернусь и разберусь, — сказала Соха. — Они обрадуются. — Сомневаюсь. — Я точно обрадуюсь.       Он улыбнулся так открыто, что на секунду коридор действительно стал менее холодным.       Донмин появился не резко, не демонстративно. Просто вышел из бокового коридора с бутылкой воды в руке и замер, когда увидел Соху с Донхёном. На лице не изменилось почти ничего.       Донхён заметил его первым и улыбнулся. — Трейни из блока B? — сказал он своим низким, тёплым голосом. — Я Юн Донхён. Блок C.       Донмин чуть кивнул. — Хан Донмин.       Сухо. Настороженно.       Донхён не смутился. Он вообще редко обижался на чужую закрытость сразу, будто заранее оставлял человеку место быть неудобным. — Знаю, — сказал он без тени насмешки. — После оценки о вас сложно было не услышать. Переход перед припевом крутой. У нас так пока не выходит. Мы к третьей восьмёрке красиво распадаемся. — Не красиво, а систематически, — сказала Соха автоматически.       Донхён улыбнулся. — Вот. Я скучал по вашим диагнозам.       Соха покачала головой, но уголок её губ почти дрогнул.       Донмин заметил. Не улыбку даже. Её отсутствие защиты. То, как Соха рядом с этим светловолосым трейни из блока C не становилась мягкой, но переставала быть натянутой до предела. Как её сухость звучала не как стена, а как привычный язык, который Юн Донхён понимал без обиды.       Он не сразу понял, что именно ему не понравилось.       Донхён не был раздражающим. Наоборот — слишком не раздражающим. Из тех людей, на которых сложно злиться дольше двух минут. Он не пытался понравиться Сохе, не лез ближе, чем позволяли границы, не перетягивал разговор на себя. Просто стоял рядом и говорил с ней так, будто давно знал, где у её строгости острые края.       И самое неприятное было в том, что Соха не защищалась.       Значит, она не всегда такая.       Значит, это только с ним она такая. — Удачи с третьей восьмёркой, — произнёс Донмин наконец.       Голос вышел ровнее, чем взгляд. Донхён улыбнулся. — Спасибо. Если не выйдет, будем распадаться уже не красиво и не систематически, а трагически. — У вас, кажется, всё звучит слишком радостно для трагедии, — сказал Донмин. — Это наш талант, — легко ответил Донхён. Потом посмотрел на него внимательнее, всё так же доброжелательно. — А вы всегда такой хмурый?       Соха чуть повернула голову к Донхёну. Донмин замер. — Что? — Ну… — Донхён чуть склонил голову, будто правда пытался подобрать слово мягче и, конечно, не подобрал. — Как туча.       Донмин посмотрел на него так, будто впервые за всё время решил, что Юн Донхён всё-таки может быть раздражающим. — Туча, — повторил он. — Не в плохом смысле, — сказал Донхён с почти обезоруживающей искренностью. — Просто рядом с вами сразу хочется проверить прогноз.       Соха опустила глаза в папку, чтобы не улыбнуться. Донмину это почему-то не понравилось ещё сильнее. — У блока C много свободного времени, если вы обсуждаете погоду, — сказал он. — Меньше, чем хотелось бы, — сказал Донхён. — Но на базовую метеорологию хватает.       Соха подняла взгляд. — Юн Донхён. — Да, Ан-сонбэним? — Не провоцируй блок B перед их вокалом. — Принял.       Он поднял руки в лёгком примирительном жесте, но улыбка никуда не исчезла.       Донмин молчал.       И именно в этот момент верхний лист в папке Сохи снова съехал вниз. Она попыталась перехватить его, но Донхён оказался быстрее. Он привычно придержал бумагу, и их пальцы случайно соприкоснулись. Очень коротко. Почти ничего.       Но Донмин увидел. Соха тоже это поняла — и от этого на секунду стало странно неловко, хотя неловкого, по сути, не произошло.       Донхён же, кажется, вообще не придал касанию лишнего смысла. Он только нахмурился и осторожно коснулся её пальцев уже осознаннее, будто проверяя. — У вас руки ледяные, — сказал он.       Соха хотела забрать руку. Должна была. Но не забрала сразу.       Может, потому что фраза прозвучала слишком спокойно. Может, потому что Донхён знал её достаточно давно, чтобы подобные мелкие заботы не казались вторжением. Может, потому что его ладонь была тёплой, а её пальцы правда замёрзли сильнее, чем она заметила. — Наверное, вы снова злитесь, — добавил он почти мягко.       Донмин застыл. Совсем.       Не внешне — внешне он просто стоял рядом с бутылкой воды в руке. Но взгляд стал таким неподвижным, что Соха почувствовала его почти кожей.       Донхён, всё ещё не делая из жеста события, накрыл её пальцы своей ладонью на пару секунд, согревая. На людях. В коридоре. Перед трейни из другого блока.       Соха почему-то не отдёрнула руку. Не сразу. Потом она всё же осторожно высвободила пальцы и поправила папку. — Спасибо, — сказала она.       Донмин посмотрел на неё. Потом на Донхёна. Потом снова на её руку. Его лицо стало совсем закрытым. — Я на вокал, — сказал он резко. — У тебя ещё три минуты, — автоматически сказала Соха. — Значит, не опоздаю.       Он развернулся и ушёл в сторону пятого зала. Соха проводила его взглядом меньше секунды и тут же вернулась к папке, будто в ней внезапно появилась самая важная информация дня.       Донхён посмотрел вслед Донмину, потом на неё. — Он у вас такой напряжённый.       Соха закрыла папку. — Я не могу обсуждать других трейни.       Донхён улыбнулся. — Непрофессионально? — Именно. — Тогда не буду провоцировать вашу профессиональность. — Уже поздно. — Запомню.       Он поклонился легко, почти весело, и пошёл в сторону лестницы.       Соха осталась в коридоре с папкой в руках, ледяными пальцами и странным ощущением, что воздух за последние пять минут поменялся дважды: сначала стал легче из-за Донхёна, потом потяжелел из-за Донмина.       Это тоже ничего не значило. Разумеется.       К концу дня Соха уже не знала, куда деть себя.       Работа не помогала.       Обычно она спасала. Разбирала мысли на задачи, чувства — на действия, раздражение — на короткие распоряжения в рабочих чатах. Достаточно было открыть таблицу, проверить пересечения, ответить Юри, сверить время залов, и всё лишнее уходило куда-то на задний план. Не исчезало, конечно. Просто становилось тише, уступало место тому, что можно было контролировать.       Сегодня не уступало.       Соха проверяла заметки после прогона, но взгляд скользил по строкам, не задерживаясь. Она перечитала одну и ту же пометку три раза и всё равно не поняла, почему написала там «пауза перед входом», хотя речь шла о смене позиции. Телефон вибрировал в кармане, кто-то из стаффа прошёл мимо с кабелями, Юри что-то уточняла у Минсо, из пятого зала доносился приглушённый смех Джихуна.       Всё было обычным. Именно это раздражало. Потому что внутри обычного дня у неё в голове всё ещё звучало одно чужое, мягко произнесённое имя с красивым акцентом. Без права, которое нужно было заслужить, и без запрета, который нужно было помнить.       Соха сжала планшет крепче и заставила себя вернуться к заметкам.       Это глупо.       Совершенно глупо.       Имя — это просто имя. Люди называли друг друга по именам. Иногда неформально, иногда привычно, иногда слишком легко для тех, кто привык измерять каждое обращение дистанцией. В этом не было ничего особенного.       Она уже почти убедила себя в этом, когда услышала его снова. — Донмин-а, ты потом будешь в студии?       Сначала Соха решила, что ей показалось. На секунду даже стало неприятно смешно: вот до чего дошло. Уже слышит то, что сама же пытается выбросить из головы.       Но нет. Голос был настоящим. Чуть округлённым акцентом.       Мина стояла у пятого зала. Снова рядом с ним. И Соха вдруг поняла, что день ещё не закончил её испытывать.       Она не подняла глаз сразу. Именно поэтому услышала всё слишком ясно. — После вокала, — ответил Донмин. — Если Хёнджин PD-ним отпустит. — Тогда я зайду на пять минут? Там тот же кусок, я всё ещё не понимаю, где ты слышишь паузу. — Слышать её не надо. Надо её почувствовать.       Мина фыркнула. — Очень полезно. Спасибо. — Всегда пожалуйста.       Он сказал это сухо, даже не холодно.       Соха подняла глаза.       Мина стояла рядом с ним, держа на груди папку с нотами. Слишком обычная сцена. Слишком безобидная. Девушка спрашивает у парня из соседнего блока про студию. Он отвечает. Никаких взглядов, никаких слов, которые можно было бы назвать неправильными.       Мина вдруг коснулась его плеча. Совсем легко.       Не как жест с подтекстом. Не как попытка удержать. Просто шагнула чуть ближе, заглянула в экран телефона и пальцами едва задела ткань его чёрной футболки, будто хотела вернуть его внимание к нужному месту в треке. — Вот здесь, — сказала она, немного наклонив голову. — Смотри. Я не понимаю, почему оно пустое, если там должен быть вход.       Донмин опустил взгляд туда, куда она показывала. Не отстранился. Не напрягся. Просто посмотрел.       И в этом «просто» было что-то почти невыносимое. Соха почувствовала, как внутри всё стало холоднее.       Мина могла так сделать. Коснуться его плеча, не задумавшись. Встать ближе на полшага. Не просчитать камеры, должности, слухи, границы, которые Соха выстраивала даже там, где никто их не требовал.       Мина могла быть рядом с ним телесно — легко, случайно, почти невинно. А Соха не могла даже задержать взгляд на его руке, не превращая это в преступление против собственного здравого смысла.       Донмин, кажется, ничего особенного не заметил. Он только чуть наклонился к экрану и сказал: — Потому что пустота там и есть вход. — Это звучит как издевательство. — Это звучит как музыка.       Мина рассмеялась и убрала руку с его плеча. Всего пара секунд.       Ничего. Совершенно ничего.       Но Сохе показалось, что эти две секунды оказались громче всей репетиции.       Мина могла быть естественной с ним. Могла его касаться. Могла делать всё, что ей захочется без задней мысли или внутреннего голоса, который постоянно напоминал бы ей о дистанции.       У Мины была простота. И Соха вдруг почувствовала к этой простоте почти злость. — Все личные разговоры после рабочего блока, — сказала Соха.       Голос вышел стальным настолько, что сама Соха бы испугалась, если бы услышала его со стороны.       Мина повернулась к ней и тут же смутилась. — Простите, Ан-сонбэним. Я просто по студийному заданию… — После рабочего блока, — повторила Соха. Донмин посмотрел на неё. Его глаза сузились. — Да. Простите, — кивнула Мина и быстро ушла, прижимая папку к груди.       И как только её шаги стихли, Соха почувствовала, как внутри что-то неприятно оборвалось.       Она только что сделала ровно то, что презирала. Использовала рабочий тон, чтобы спрятать личное чувство. — Мы обсуждали задание, — сказал Донмин.       Соха посмотрела на него. — Я слышала. — Тогда зачем было говорить таким тоном? — Таким — каким? — Как будто она сделала что-то непростительное.       Соха закрыла планшет. Медленно.       Это было плохим знаком, и Донмин, кажется, понял это слишком поздно. — В коридорах блока B не должно быть людей, которые не относятся к текущему прогону, — сказала она. — Особенно во время неоконченного рабочего расписания. — Вы сейчас правда про коридоры? — А вы правда хотите обсудить это здесь?       Донмин издевательски усмехнулся. — Нет. Здесь, кажется, можно обсуждать только то, что разрешено.       Соха почувствовала, как раздражение поднялось выше. — Если вам не нравится рабочий порядок, можете обсудить это с вашим тренером. — Я говорил не про порядок. — Тогда формулируйте точнее.       Они стояли друг напротив друга у двери пятого зала. Вокруг всё ещё проходили люди: Юри уводила Минсо к лестнице, кто-то из стаффа забирал кабели, из зала доносились голоса. То есть место было совершенно неподходящим для разговора, который уже давно перестал быть рабочим.       И именно поэтому оба говорили тише. Острее. — Мина вам чем-то помешала? — спросил Донмин.       Соха ответила слишком быстро: — Мне? Ха. Нет. С чего бы?       Этого было достаточно.       Донмин посмотрел на неё так, будто она сама положила ему в руки ответ.       Не улыбнулся. Не сказал ничего. Но в его взгляде мелькнуло то самое узнавание, от которого у Сохи стало горячо в шее.       Он понял. И, что хуже, ему это понравилось, будто он увидел невозможное и не знал, куда теперь деть это знание.       Но это длилось совсем недолго. Потому что почти сразу его лицо стало жёстче. — Зато Юн Донхён вам, кажется, не мешает, — сказал он.       Соха замерла.       До этого они оба ещё могли притворяться, что разговор о правилах, рабочих блоках, коридорах и чужих перемещениях. Но имя Донхёна прозвучало слишком прямо. Слишком не там. Слишком не случайно. — Причём здесь Донхён? — спросила она спокойно, если бы голос предательски не дрогнул, когда она произносила имя трейни блока С. — Ни при чём, — сказал он. — Тогда зачем вы его упомянули? — Просто интересно, — ответил Донмин. — Людей из других блоков в коридорах B вы замечаете выборочно?       Соха медленно вдохнула. Пальцы, которые ещё недавно согревала ладонь Донхёна, неприятно кольнуло. Будто тело решило напомнить ей о том, о чём она сама не собиралась думать. — Юн Донхён пришёл по делу блока C, — сказала она. — Конечно. — И я давно с ним работаю. — Заметно.       Слово вышло слишком колким. И Донмин сам это услышал, но отступить уже не смог.       Перед глазами слишком ясно всплыло: светлые волосы Донхёна, его спокойная улыбка, низкий медовый голос, пальцы на руке Сохи, как она сказала ему «спасибо».       За что? За то, что он держал её руку в коридоре?       Донмин злился на Донхёна.       Нет. Не только.       На саму мысль, что кто-то мог позволить себе рядом с ней то, что он бы не позволил даже представить без внутреннего стоп-сигнала.       И это было настолько нелепо, что хотелось стать ещё злее. — Что именно заметно? — спросила Соха. — Что вы давно с ним работаете. — Это факт. — Я и говорю. — Нет, — сказала она тише. — Ты не просто говоришь.       Взгляд Донмина стал темнее.       Первое «ты» сорвалось почти незаметно, но оба услышали.       Соха была холодной. Злой. Но не такой, как утром. Сейчас в её взгляде было что-то живое, слишком задетое, почти болезненное.       И это только сильнее выводило его из равновесия. — А ты? — спросил он. Второе «ты». Граница дрогнула с обеих сторон. — Что я? — Ты просто сделала замечание Мине? Или тоже не просто?       Соха почувствовала, как внутри всё сжалось.       Она могла бы ответить правильно. Должна была.       Первый вариант: «Я сделала замечание по рабочему процессу.»       Второй вариант: «Вопрос закрыт.»       Третий вариант: «Не обсуждай это со мной.»       Но Донмин смотрел на неё так, будто уже слышал все эти ответы заранее. И это бесило. — Ты слишком много на себя берёшь, — сказала она.       Теперь уже неформальное обращение она использовала намеренно. — Возможно. — Это не твоё дело. — Тогда и Донхён — не твоё дело?       Слова сорвались быстрее, чем он успел их остановить. Оба замолчали.       Теперь Донмин выдал себя. Не чуть-чуть.       Соха смотрела на него несколько секунд. — Ты сам понял, что сказал?       Он сжал челюсть. — А ты? — Что я? — Ты сама поняла, почему разозлилась?       Она почти усмехнулась. Но вышло слишком горько. — Не перекладывай на меня своё настроение. — Я не перекладываю. — Тогда забери его и иди.       Он посмотрел на неё. Кулаки непроизвольно сжались. В его глазах злость переливалась через край, но внезапно уступила какой-то растерянности.       Потому что вдруг понял: он действительно не знал, на кого злится. На Мину, которую Соха обидела. На Донхёна, который коснулся её руки. На Соху, которая сначала стала ледяной, потом позволила другому человеку то, что его самого выбило из равновесия. Или на себя — за то, что всё это вообще имело значение.       Соха, кажется, была в таком же состоянии.       Она стояла перед ним слишком ровно, с закрытым планшетом в руках, и лицо у неё было спокойным, но пальцы чуть сильнее сжимали край обложки. Она тоже не понимала, почему злится так сильно. На Мину? На Донмина? На Донхёна? На себя? На то, что в один день в её аккуратно выстроенное профессиональное пространство вошли сразу две чужие свободы: Мина, которая вела себя свободно до безумия, и Донхён, который мог согреть ей руку в коридоре. — Хорошо, — сказал Донмин наконец. — Хорошо, — повторила Соха.       Это ничего не решало. Только закрывало разговор, который они всё равно не умели вести.       Донмин первым отвёл взгляд. — Я пойду. — Иди.       Он развернулся и пошёл к выходу из коридора. Не к пятому залу. Не на вокал.       Просто прочь.       Соха осталась стоять у двери, чувствуя, как злость всё ещё держится в груди, но уже без формы. Она не знала, куда её деть. Не знала, на кого направить. Не знала, почему один обычный рабочий день вдруг стал таким тесным.       Донмин даже не оглянулся. И это почему-то разозлило её ещё больше. А его — то, что ему хотелось.       Соха вернулась на рабочее место почти спокойно. По крайней мере, со стороны.       Она прошла по коридору ровным шагом, не ускоряясь и не замедляясь, кивнула кому-то из младших стаффов, открыла дверь административной зоны, положила планшет на стол и только потом поняла, что не помнит, как дошла.       На столе всё лежало так же, как раньше: папки, листы, стикеры, чужие правки, распечатки. Маленький аккуратный хаос, который обычно помогал ей собраться. Достаточно было взять ручку, выделить важное, вычеркнуть лишнее, разложить документы по стопкам — и мир снова становился управляемым.       Но сейчас не становился.       Соха стояла перед столом и смотрела на эти дурацкие бумажки с таким острым, почти физическим желанием снести их рукой на пол, что у неё дрогнули пальцы.       Снести всё.       Разбить что-нибудь.       Ударить ладонью по столу так, чтобы кто-то наконец услышал этот шум внутри.       Или просто набить кому-нибудь лицо.       Кому именно — она не знала. Донмину. Донхёну. Себе. Мине. Этому чертовому дню. Кофемашине. Всей системе, где каждый взгляд нужно было взвешивать, каждое слово держать под контролем, каждое прикосновение превращать в проблему, каждую слабость — в рабочую ошибку.       Хотелось выпустить это. Хоть как-нибудь. Но этот проклятый внутренний ограничитель, вросший в неё глубже, чем привычка дышать ровно, не позволил.       Соха стояла неподвижно. Потом резко подняла руки к волосам и стянула резинку.       Высокий хвост распался сразу. Волосы упали на плечи, на лицо, на шею, и кожа у корней отозвалась тупой болью, будто только теперь вспомнила, как долго её тянули. Соха запустила пальцы в волосы и начала чесать голову почти зло, почти грубо, пытаясь стереть это давление у висков. — Чёрт, — выдохнула она.       Тихо, чтобы никто не услышал.       Она опустилась в кресло, откинулась на спинку и уставилась в одну точку. Потом вдруг взяла собственную руку в ладони — ту самую, которую недавно согревал Юн Донхён, — и начала вертеть её, глядя на пальцы так, будто они могли объяснить ей, что, собственно, произошло.       Мыслей не было. Вообще. Только гул.       Хотелось заплакать. Закричать. Встать, выйти из административной зоны, найти этого раздражающего трейни, схватить за ворот его чёрной футболки и высказать всё прямо в лицо. Поставить на место. Сказать, что он слишком много себе позволяет. Что он не имеет права смотреть так, говорить так, спрашивать про Донхёна так, будто сам не стоял у коридора с Миной и не позволял ей касаться своего плеча, будто это ничего не значит.       А может даже…       Соха резко замерла.       Нет.       Нет.       Даже мысль не успела оформиться до конца, но она уже поняла, куда та собиралась повернуть.       К поцелую.       К какой-то идиотской, невозможной, унизительной фантазии о том, что вместо того, чтобы поставить Донмина на место словами, она могла бы сделать что-то другое. Схватить, притянуть, заставить его замолчать не спором, а… — Нет, — сказала Соха вслух.       Как она вообще могла подумать о чём-то романтическом, когда её почти трясло от ярости?       Это была не романтика. Не желание. Не чувство.       Это была злость. Усталость. Перегрев.       Соха закрыла глаза и сжала руку сильнее.       Если бы сейчас Хан Донмин внезапно прошёл мимо административной зоны, она бы выбежала за ним и…       И что? Что она сделала бы?       Опций было две. И обе плохие.       Соха резко наклонилась вперёд и легла лбом на стол.       Холодная поверхность сразу остудила горящие щёки. Это было почти больно, но хорошо. Реально. Конкретно. Не как все эти невозможные мысли, которые липли к коже изнутри и делали её чужой самой себе.       Она пролежала так несколько секунд.       Потом потянулась к телефону, открыла камеру и посмотрела на себя.       На экране была женщина с распущенными, взлохмаченными волосами, красными щеками и глазами, в которых злость уже начинала смешиваться с чем-то опасно похожим на слёзы. Рубашка всё ещё была аккуратной, серьги на месте, лицо почти собранное — если не смотреть слишком внимательно.       Но Соха смотрела. И ей стало противно. — Ха, — выдохнула она без улыбки.       Кто такую полюбит?       Нет, даже не так.       Кто на такую вообще посмотрит?       Никчёмная офисная работница, которая настолько отчаялась, что начала видеть какой-то смысл в обычных разговорах, в чужих именах, в случайных прикосновениях, в вопросах про студию, в том, как человек не отдёрнул плечо, когда к нему прикоснулась красивая девушка из высшего резерва.       Какая жалость.       Какая глупость.       Какая мерзкая, маленькая, взрослая ревность.       Соха выключила камеру и снова уронила голову на руки.       Ей хотелось с кем-нибудь поговорить.       С кем-нибудь, кто не стал бы сразу раскладывать это по пунктам. Кто не сказал бы «ты устала», «возьми выходной», «не думай об этом», «он же трейни», «ты же понимаешь, что это невозможно». Всё это она и сама знала. От этого не становилось легче.       Она открыла список контактов.       Родители.       У них уже поздно. И даже если бы они не спали, звонить им из-за этого было нельзя. Они услышали бы её голос и начали волноваться. Мама спросила бы, ела ли она. Отец сделал бы вид, что не переживает, и через десять минут прислал бы деньги на такси или сообщение про погоду. А Соха не выдержала бы этой заботы сейчас. Не такой. Не родительской. Не той, перед которой хотелось снова стать маленькой и признаться, что у неё ничего не получается.       Она листнула дальше.       Палец остановился почти сам.       «Моя Наён»       Соха смотрела на имя несколько секунд. Потом нажала вызов.       Гудки пошли не сразу. Или ей так показалось. Телефон был горячий в ладони, хотя, возможно, это горела она сама. Один гудок. Второй. Третий.       Пожалуйста.       Пожалуйста, возьми.       Щелчок. — Алло? — раздался голос Наён.       Сонный не до конца. Скорее встревоженный уже самим фактом звонка.       Соха открыла рот.       И вдруг поняла, что глаза наливаются слезами так резко, будто кто-то внутри наконец снял крышку с кипящей воды.       Она хотела сказать что-то нормальное.       «Ты занята?»       «Можешь говорить?»       «Извини, что звоню.»       «У меня странный день.»       Но ничего нормального не вышло.       Только одна фраза. Тихая. Сломанная. Совсем не похожая на неё. — Ты мне нужна, Наён.