______________________________________________________

Белый внедорожник мягко затормозил у покосившегося штакетника. Вики Уокер выключила двигатель и несколько секунд просто сидела, глядя на дом, который помнила с детства. Стены когда-то были выкрашены в небесно-голубой — бабушкин любимый цвет. Теперь краска облупилась, ставня на одном окне держалась на честном слове, а крыльцо заметно просело справа. «Надо же, как время летит», — подумала Вики. Она не была здесь почти два года. В зеркале заднего вида отразилось её лицо — узнаваемое лицо с обложек Vogue, Harper's Bazaar и ещё десятка глянцевых журналов. Светлые волосы собраны в высокий хвост, голубые глаза чуть устали от долгой дороги, но на высоких скулах играл здоровый румянец. Она сняла солнцезащитные очки и поправила тонкую полоску платья-макси — простого, льняного, без единого логотипа. Первый раз за много лет она не хотела быть «той самой Вики Кроуфорд». Здесь, в этой глуши, ей хотелось быть просто внучкой. В отпуск, который она копила годами, у неё были большие планы: никто не дёргает, никаких съёмок в шесть утра, никаких перелётов через три часовых пояса. Только бабушка, её пироги, свежий воздух и, возможно, полный digital detox. Она вышла из машины, потянулась, разминая затёкшую спину — всё-таки четыре часа за рулём не шутка даже для супермодели. И тут заметила. На крыльце стояли аккуратно сложенные дрова. Ровной горкой. У бабушки никогда не было такой красивой поленницы. А рядом с дровами — ведро с водой, накрытое чистой тряпицей. Вики нахмурилась. Бабушка сама бы не справилась — это точно. Значит, кто-то помогал. Она поднялась на крыльцо, но не успела постучать — дверь отворилась сама. На пороге стояла бабушка. Седая, в цветастом платье, с тростью в руке — но с живым, озорным огоньком в глазах, который Вики помнила с детства. — Виктория, — бабушка прищурилась, разглядывая внучку с ног до головы. — Всё такая же худая. Проходи, кормить тебя буду. А вещи потом. Ты, главное, сама приехала, а вещи — дело наживное. Они обнялись. Крепко. По-настоящему. Так, что у Вики защипало в глазах. — Бабуль, а кто дрова сложил? — спросила она, когда они вошли в дом. Внутри пахло пирогами, сушёными травами и чем-то ещё — смутно знакомым, мужским. Бабушка хитро улыбнулась и махнула рукой в сторону окна: — А это Мальбонте. Сосед. Он за мной тут приглядывает, пока ты по своим Парижам да Миланам мотаешься. Вики посмотрела в окно. На другой стороне улицы, у старого дуба, стоял мужчина. Высокий. Широкие плечи, тёмные волосы до плеч, чёрная футболка, обтягивающая накаченные руки. Он колол дрова — размеренно, мощно, каждое движение будто отточенное годами. В какой-то момент он поднял голову, и Вики увидела его глаза. Чёрные. Как смоль. Глубокие и холодные. Он смотрел прямо на неё. Вики невольно сделала шаг назад от окна, хотя сама не поняла, зачем. — И давно он тут? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Бабушка усмехнулась и поставила на стол чайник: — Достаточно, чтобы ты наконец поняла: не всё в этой жизни измеряется обложками, милая. ----- Вики хватило ровно пятнадцати минут, чтобы понять: бабушка её обманывает. — Ты почти не ешь, — сказала она, глядя в почти полную тарелку бабушкиного супа. — И двигаешься с трудом. Ты говорила, что «чуть прихворнула», а тут… — А тут всё в порядке, — бабушка отодвинула тарелку и взяла кружку с чаем. — Не начинай, Виктория. Я прожила семьдесят восемь лет и знаю, когда мне нужна помощь, а когда просто хочется поворчать. — Тогда зачем ты меня позвала? Бабушка посмотрела на неё долгим взглядом — тем самым, который Вики боялась с детства. В нём было всё: и любовь, и разочарование, и надежда. — Потому что ты забыла, откуда ты. Потому что на всех этих фотографиях я вижу чужую девочку. И потому что здесь есть кое-кто, кого тебе стоит узнать. Вики хотела спросить — кто именно? Но в этот момент за окном раздался глухой стук. Она выглянула. Мальбонте стоял у бабушкиного сарая и поправлял доску на крыше. Без рубашки. Вики замерла. Спина у него была… как у статуи, которую лепили специально для музея. Широкие лопатки двигались под смуглой кожей, мышцы перекатывались при каждом движении. Солнце золотило край его плеча, а тёмные волосы, собранные в низкий хвост, открывали шею — сильную, жилистую. Он явно не был фермером. Или был? Вики плохо разбиралась в местных. — Нравится? — раздался голос бабушки у самого уха. Вики чуть не подскочила. — Я просто смотрела, не сломает ли он крышу. — Конечно. Только краснеешь ты всегда, когда смотришь на крыши? Вики промолчала. Она супермодель, чёрт возьми. Она видела красивых мужчин каждый день. Милан. Париж. Нью-Йорк. Но там все были… ненастоящими. Отфотошопленными. А этот… Она выдохнула и вышла на крыльцо. — Эй! — крикнула она. Голос вышел резче, чем хотелось. — Вы там аккуратнее. Бабушка за эту крышу отвечает. Мальбонте обернулся. И мир будто на секунду замер. Вблизи он был ещё более… внушительным. Рост — явно под метр девяносто. Глаза — чёрные-чёрные, без единого проблеска света. Губы плотно сжаты, на скулах играют желваки. Он смотрел на неё так, будто видел насквозь — всю её глянцевую жизнь, все её съёмки, всю её усталость от бесконечных перелётов. И ему это не нравилось. — Я аккуратен, — сказал он низким, чуть хрипловатым голосом. — А ты, значит, та самая внучка, которая приезжает раз в два года. Вики вскинула подбородок. Она привыкла к вниманию, но не к такому — осуждающему. — Я та самая внучка, которая взяла отпуск, чтобы помочь бабушке. А ты, простите, кто? Он усмехнулся — уголком губ, без тепла. — Мальбонте. Тот, кто был здесь, пока тебя не было. Он спрыгнул с крыши — легко, бесшумно для таких габаритов — и пошёл к ней. Не обошёл, а именно пошёл, сокращая расстояние. Вики невольно напряглась. Он остановился в двух шагах — достаточно близко, чтобы она почувствовала запах свежего дерева, пота и ещё чего-то горьковатого, вроде полыни. — Я ухаживал за Агатой, — сказал он. — Пока ты улыбалась фотографам. У Вики внутри всё вспыхнуло. И от стыда, и от злости. — Вы не имеете права… — Имею, — перебил он спокойно. — Потому что я её по-настоящему знаю. А ты — нет. Он развернулся и ушёл. Просто взял топор и направился к своему дому, даже не оглянувшись. Вики осталась стоять на крыльце, сжимая перила так, что побелели костяшки. Из дома донеслось бабушкино: — Ну как тебе сосед? — Я его ненавижу, — сказала Вики, не оборачиваясь. Бабушка рассмеялась — звонко, по-молодому. — Это пока, милая. Это пока. ------- К вечеру Вики поняла, что ненависть — это, оказывается, очень энергозатратное чувство. Она перестирала всё бельё, которое нашла в бабушкином доме, перемыла посуду три раза, подмела двор и даже полезла разбирать шкаф в спальне, но бабушка её остановила: — Ты сама-то поешь сначала. И вообще — воды принеси из колодца. Умыться хочу. Вики взяла ведро и вышла во двор. Солнце уже садилось, и длинные тени ложились на траву. В воздухе пахло разнотравьем и вечерней прохладой. Колодец был на границе их участка, у самой калитки. Старый, срубленный из тёмного дуба, с поскрипывающим воротом. Вики подошла, взялась за ручку — и замерла. Ведро уже было там. Полное. Свежей, прозрачной воды. И сверху накрыто чистой тряпицей — точно такой же, как утром на крыльце. Она оглянулась. Мальбонте сидел на лавке у своего дома. В руке — кружка, на коленях раскрытая книга. Он даже не смотрел в её сторону. Делал вид, что читает. — Эй! — крикнула Вики. — Это ты воду набрал? Он медленно поднял голову. В сумерках его глаза казались ещё темнее — две бездны, в которых тонул последний свет. — Агата попросила, — ответил он равнодушно. — Каждый вечер набираю. Привык уже. — Я сама могу. — Вижу, — он чуть склонил голову. — Сегодня — можешь. А вчера? А позавчера? Ты где была, когда она еле до туалета доходила? Вики стиснула зубы. Он снова попал в точку. И от этого хотелось или плакать, или швырнуть в него этим ведром. — Слушай, Мальбонте, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Я не знаю, что ты за человек и почему ты так много делаешь для моей бабушки. Но я здесь теперь. И я справлюсь. — Справишься? — он отложил книгу и поднялся. Медленно, неторопливо, как зверь, который не торопится показывать силу, потому что она и так очевидна. — Ты, которая даже не знает, какие таблетки ей пить утром, а какие — вечером. Ты, которая думала, что у неё просто «давление скачет». Ты… — Достаточно! — Вики шагнула к нему. Она была высокая — 178 сантиметров чистого роста, плюс обувь — но перед ним всё равно чувствовала себя маленькой. — Ты не знаешь меня. Ты видел мои обложки и сделал выводы. А я, между прочим, бросила всё. Контракты. Съёмки. Миланскую неделю моды. Чтобы быть здесь. Мальбонте посмотрел на неё в упор. И в его чёрных глазах на секунду мелькнуло что-то — не то удивление, не то… уважение? — Тогда докажи, — сказал он тихо. — Не словами. Делом. Он развернулся и ушёл в дом, оставив дверь приоткрытой. Вики стояла у колодца, сжимая ведро. Вода чуть плескалась, отражая бледную луну. — Вот же… — прошептала она. — Засранец. Но почему-то на губах у неё проступила слабая, едва заметная улыбка. ----- На следующий день бабушке стало хуже. Вики запаниковала. Она перерыла всю аптечку, перечитала инструкции к лекарствам, позвонила в местную поликлинику (где трубку никто не брал) и уже собиралась вызывать такси в райцентр, когда в дверь постучали. На пороге стоял Мальбонте. В руках — пакет с травами и пузырёк какой-то настойки. — Отойди, — сказал он коротко и, не дожидаясь ответа, прошёл в дом. Вики хотела возмутиться, но он уже был у бабушкиной кровати — опустился на колени, взял её за руку, пощупал пульс. Потом открыл пузырёк, накапал в ложку, поднёс к губам. — Пей, Агата. Это успокоит. Бабушка послушно выпила, даже не спросив, что это. Вики стояла в дверях и чувствовала себя лишней. Потому что этот мужчина — чужой, по сути, человек — знал, что делать. А она — нет. — Ей нужен покой, — сказал Мальбонте, поднимаясь. — И питьё. Травяной сбор. Я принёс. Он прошёл на кухню, поставил чайник. Движения у него были спокойные, хозяйские — как у человека, который делал это сотни раз. Вики вошла следом. — Спасибо, — выдавила она. Трудно далось это слово. — Правда. Я… растерялась. — Видно, — ответил он, не оборачиваясь. Наступила тишина. Только чайник начинал шуметь. — Почему ты это делаешь? — спросила Вики тихо. — Ты не родственник. Не сиделка. Почему ты ухаживаешь за чужой бабушкой? Мальбонте замер. Потом медленно повернулся. — Потому что когда-то она сделала то же для меня, — сказал он глухо. — Я приехал сюда пять лет назад. Нищий. Злой. Сломленный. Никому не нужный. Агата взяла меня к себе. Кормила. Лечила. Не задавала вопросов. Сказала только: «Живи, мальчик». Вики смотрела на него и не узнавала. В этом низком голосе не было прежней колкости. Только боль. Глубокая, старая, хорошо спрятанная. — И что с тобой случилось? — спросила она. Мальбонте посмотрел на неё долгим взглядом. И впервые за всё время его чёрные глаза дрогнули. — Может быть, когда-нибудь расскажу, — сказал он. — Но не сейчас. Сейчас — иди к Агате. Ей нужно, чтобы ты была рядом. Он взял кружку с заваренным сбором, поставил на поднос и протянул Вики. — Иди, — повторил мягче. — А я пока дров наколю. Он вышел, притворив за собой дверь. Вики осталась стоять с кружкой в руках. Сердце колотилось где-то в горле. «Кто ты, Мальбонте?» — подумала она. Ответа не было. Только стук топора за окном — ровный, тяжёлый, как его взгляд. ----- Бабушка уснула только к полуночи. Вики сидела в кресле рядом с её кроватью, держала сухую тёплую руку и слушала дыхание — ровное, но слабое. Где-то на кухне тикали часы. За окном ухал филин. И больше ни звука. Она сама не заметила, как задремала. Проснулась от того, что кто-то накрыл её плечи пледом. Резко распахнула глаза — и встретилась с чёрным взглядом. Мальбонте стоял рядом. В одной руке — плед, в другой — фонарик. Он смотрел на неё сверху вниз, и в полумраке его лицо казалось высеченным из камня. — Ты чего здесь? — спросила Вики шёпотом, чтобы не разбудить бабушку. — Слежу, чтобы ты не уснула окончательно и не свалилась с кресла, — ответил он так же тихо. — И чтобы Агата дышала ровно. — Я бы справилась. — Я вижу. Он не уходил. Сел на низкую скамеечку у стены — молча, тяжело, как человек, который привык ждать. Фонарик поставил на пол, светом вниз, чтобы не слепило. Вики смотрела на него. В этом слабом освещении он выглядел иначе — не таким огромным и пугающим. Усталым. Под глазами залегли тени, губы плотно сжаты, на скулах — резкие линии, будто он давно не спал нормально. — Мальбонте, — позвала она тихо. — Ммм? — Ты тоже здесь часто ночуешь? Он помолчал. Потом ответил, глядя в пол: — В последние месяцы — каждую ночь. Вики почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Больно. Очень больно. Не за себя — за него. И за бабушку. — Почему ты мне не позвонил? — спросила она. В голосе дрогнула обида. — Почему ты, чужой человек, был с ней, а я… я даже не знала, насколько всё серьёзно. — Агата просила не беспокоить тебя, — сказал он спокойно. — Говорила: «У Вики работа, съёмки, ей нельзя мешать». Я спорил. Она не слушалась. Вики закрыла глаза. Стыд обжёг лицо. — Я думала, она просто… ну, старенькая. Немного болеет. А она… — Она умирает, — сказал Мальбонте. Ровно. Безжалостно. — У неё сердце. И врачи сказали — не больше полугода. Это было четыре месяца назад. Тишина упала на комнату, как камень. Вики смотрела на бабушкино лицо — спокойное, морщинистое, с чуть приоткрытым ртом. Она вдруг поняла, что не знает эту женщину. Совсем не знает. Потому что всё время, которое можно было потратить на разговоры, на чаепития, на долгие вечера у камина, она тратила на подиумы, перелёты, пробы, интервью. — Я никуда не уеду, — сказала Вики. Твёрдо. Так, что сама удивилась. — Я останусь. Сколько понадобится. Мальбонте поднял на неё глаза. В них не было насмешки. Только усталость и… какое-то странное, тяжёлое тепло. — Посмотрим, — сказал он. — Твоя работа… — Моя работа подождёт, — перебила Вики. — Бабушка — нет. Он кивнул один раз. И больше ничего не сказал. Они сидели в тишине — каждый в своём кресле, каждый со своей болью. И впервые за эти дни между ними не было вражды. Было что-то другое. Хрупкое. Настоящее. Когда первые лучи солнца заглянули в окно, Мальбонте встал, поправил одеяло на бабушке, потом — на Вики. Она уже почти спала, но почувствовала, как его пальцы — тёплые, шершавые — поправили край пледа у её подбородка. — Спи, — сказал он едва слышно. — Я посторожу. Вики провалилась в сон и не слышала, как он вышел. Но ей приснилось что-то тёплое — про дом, про летний дождь и про чёрные глаза, которые смотрели без злости. Впервые без злости. ------ Неделя пролетела как один длинный, тёплый день. Бабушке действительно стало лучше. То ли от травяного сбора Мальбонте, то ли от того, что в доме снова слышались шаги, голоса, смех — но она начала вставать с кровати, гремела кастрюлями на кухне и даже пыталась выгнать Вики во двор «подышать воздухом, а не пылью дышать». Но Вики не слушалась. Она крокодила. Это бабушкино слово. «Крокодить» означало — делать всё сразу, быстро, с упрямством рептилии, которая вцепилась в добычу и не отпустит. Вики перемыла все окна в доме — так, что они засверкали на солнце. Перетряхнула бабушкины шкафы, разобрала завалы старых газет и банок с вареньем «на чёрный день». Выскребла плиту, которую не чистили, кажется, со времён её детства. А потом объявила, что делает ремонт. — Ремонт? — бабушка отложила вязание. — В моём-то возрасте? — В любом возрасте хочется жить красиво, — отрезала Вики и поехала в райцентр за краской и обоями. Мальбонте наблюдал за этим хаосом молча. Иногда помогал — передвинуть шкаф, отодрать старые плинтусы, прибить полку. Работал быстро, чётко, не задавая лишних вопросов. Но смотрел на Вики с выражением, которое она не могла расшифровать: то ли с недоверием, то ли с… уважением? А потом они повздорили. Это случилось на пятый день ремонта. Вики красила стены в бабушкиной спальне в нежно-лавандовый — бабушка просила «нежно, как сирень весной». Мальбонте занёс новую раму для окна и заметил, что она пропустила угол. — Здесь не прокрашено, — сказал он, ткнув пальцем. — Я знаю. Я докрашу потом. — Потом — это когда? Краска высохнет, будет пятно. — Мальбонте, отстань, пожалуйста. Я не на съёмке, где каждый пиксель важен. — Агата заслуживает, чтобы всё было сделано хорошо, — ответил он с той же спокойной твёрдостью. — Думаешь, я не знаю, что она заслуживает? — Вики опустила валик и повернулась к нему. В голосе закипала злость — та самая, которую она копила несколько дней. — Я здесь, между прочим, делаю всё, что могу. А ты только критикуешь. Ни разу не сказал «спасибо». Ни разу не улыбнулся. Ты вообще умеешь улыбаться, Мальбонте? Он посмотрел на неё. Чёрные глаза сузились. — Я улыбаюсь, когда есть повод. — Значит, я не повод? — Ты пока не доказала обратного. В комнате повисла тишина. Краска капала с валика на плёнку — кап. Кап. Кап. — Дети, — раздался вдруг голос бабушки из коридора. Она стояла, опираясь на трость, и смотрела на них с выражением усталого ангела. — Вы что, собираетесь убить друг друга краской или сначала поедите? Они оба промолчали. — Так, — бабушка шагнула в комнату и забрала у Вики валик. — Всё. Идите гулять. Оба. Прямо сейчас. — Бабуль, но ремонт… — начала Вики. — Ремонт подождёт. А вы мне нужны живые и желательно не рычащие друг на друга. Идите. На озеро сходите. Мальбонте, покажешь ей то место, где вы в детстве прыгали. Они переглянулись. Мальбонте — с каменным лицом, но в глазах лёгкое замешательство. Вики — с расширенными глазами и приоткрытым ртом. — Агата… — начал было он. — Я сказала — идите, — бабушка махнула тростью. — Я пока посплю. Без вас. Спокойно. Они вышли. ------ Мальбонте вёл её молча. Тропинка вилась между сосен, пахло хвоей и прошлогодними листьями. Солнце уже клонилось к закату, и косые лучи золотили стволы. Вики шла следом и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё полчаса назад они готовы были разорвать друг друга, а теперь идут вместе по лесу, как два ребёнка, которых отправили гулять старшие. — Долго ещё? — спросила она, чтобы нарушить тишину. — Нет, — ответил он, не оборачиваясь. И действительно — через минуту лес расступился. Озеро лежало перед ними, как огромное тёмное зеркало. Вода была спокойной, почти чёрной у берега и золотистой в центре, где отражалось заходящее солнце. Слева от тропинки стоял старый деревянный мостик — простой, без перил, с парой досок, которые нужно было перешагивать. — Вот, — сказал Мальбонте. — Отсюда дети прыгают летом. Глубоко, не бойся. — Я и не боюсь, — ответила Вики, хотя на мгновение ей показалось, что она действительно боится. Но не воды. Они сели на край мостика, свесив ноги. Между ними оставалось полметра — достаточно, чтобы не касаться, но достаточно, чтобы чувствовать чужое тепло. Солнце опускалось в лес. С одной стороны небо полыхало розовым и оранжевым, с другой — уже загоралась первая звезда. И луна. Тонкий серебряный серп висел над водой, отражаясь дрожащей дорожкой. — Красиво, — выдохнула Вики. — Как на открытке. — Лучше, — сказал Мальбонте. — На открытке нет запаха воды и вечернего воздуха. Она посмотрела на него. В этом свете его лицо смягчилось — резкие черты казались не такими пугающими, а чёрные глаза отражали звёзды. — Мальбонте, — позвала она тихо. — Расскажи мне. О себе. Немного. Он не ответил сразу. Смотрел на воду, на луну, на свои руки — большие, тёмные, с тонкими белыми шрамами на костяшках. — Не люблю говорить о прошлом, — сказал он наконец. — А я не люблю, когда меня отправляют гулять с мужчиной, который меня бесит, — ответила Вики. — Но мы оба здесь. Давай сделаем это невыносимым немного меньше? Он хмыкнул. Почти улыбнулся. — Ладно, — сказал он и откинулся назад, опираясь на локти. — Только не перебивай. И он рассказал. Коротко. Рвано. Без жалости к себе. Он вырос в городе, который ненавидел. Мать умерла рано, отец пил и поднимал руку. В пятнадцать лет Мальбонте сбежал. Скитался, работал на стройках, ночевал где придётся. В двадцать — попал в плохую компанию. Долги. Драки. Почти тюрьма. — А потом я сломался, — сказал он глухо. — Просто проснулся однажды в чужом подъезде и понял, что не хочу больше так жить. Сел на первый попавшийся автобус. Он довёз меня до этой деревни. Я шёл пешком, упал у Агатиного забора. Она вышла с кружкой чая и сказала: «Заходи, мальчик. Не мёрзни». Он замолчал. Вики смотрела на него. Сердце сжималось от этой истории — такой простой и такой чужой. Она выросла в любви, в уюте, в возможностях. А он… — И ты остался, — сказала она. — Остался, — кивнул он. — Выучился на плотника. Помогаю в деревне. Старость встречаю здесь. — Тебе же нет сорока. — Агате было шестьдесят, когда она меня подобрала. Возраст — не главное. Вики почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Не жалость. Что-то другое. Более глубокое. Она вдруг осознала, что хочет дотронуться до его руки. Просто положить ладонь поверх его шершавых пальцев. Чтобы он знал — она слышит. Она видит. Она не сделала этого. Но тепло осталось. — Спасибо, — сказала она. — Что рассказал. — Спасибо, — ответил он, не глядя на неё. — Что спросила. Они сидели на мостике, пока луна не поднялась высоко, а звёзды не высыпали на небе, как рассыпанный сахар. И в какой-то момент их плечи почти соприкоснулись. Вики отметила это. И ничего не изменила. ------ Всё началось с того, что Вики решила показать, какая она «смелая и ловкая». — А ты прыгал с этого мостика? — спросила она, вставая на ноги. Доски чуть прогнулись под её весом. — В детстве — да, — ответил Мальбонте, не меняя позы. — Сейчас — зачем? — Ну, например, чтобы не казаться старым ворчуном, — Вики улыбнулась и сделала шаг к краю. В следующую секунду её нога соскользнула. Доска — та самая, которую она не заметила в сумерках — оказалась влажной и скользкой. Вики взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но гравитация оказалась сильнее. Всплеск. Холодная вода сомкнулась над головой. Вики вынырнула через секунду, отплёвываясь и смеясь. — Я в порядке! — крикнула она, но Мальбонте уже был на ногах, скинул куртку и шагнул к краю. — Дура, — выдохнул он, вглядываясь в тёмную воду. А потом в голову Вики пришла гениальная идея. Она сделала глубокий вдох и ушла под воду. Бесшумно. Затаилась в темноте, прижав колени к груди. Сверху сквозь толщу воды пробивался лунный свет — серебряный, призрачный. Она слышала приглушённые шаги по мостику, потом — паузу. Потом — ещё шаги. И снова тишину. «Ищет», — подумала Вики с торжеством. Она почти засмеялась под водой, но сдержалась. А потом — громкий всплеск. Совсем рядом. Кто-то нырнул прямо в то место, где она пряталась. Мальбонте. Вики едва успела отпрянуть в сторону. В лунном свете, пробивающемся сквозь воду, она увидела его фигуру — мощную, стремительную. Он нырнул глубоко, не раздеваясь, не думая ни о чём, кроме одного: найти её. Он пронёсся мимо, шаря руками в темноте. Вики замерла, прижавшись к опоре мостика. Сердце колотилось где-то в горле — от адреналина, от холода, от чего-то ещё, чему она боялась дать имя. Мальбонте вынырнул. Она услышала, как он жадно глотнул воздух, и поняла — сейчас или никогда. Вики вынырнула прямо у него за спиной и запрыгнула ему на спину, обхватив руками за шею. — Сюрприз! — выдохнула она в самое ухо. Он вздрогнул. На секунду замер — а потом резко развернулся и подхватил её под бёдра, перекидывая вперёд, на руки. Одной рукой держал под спиной, другой — под коленями. Вода стекала по его лицу, по плечам, по её волосам. — Ты… — начал он хрипло. Глаза горели — чёрные, опасные, полные невысказанных слов. — Ты меня напугала. — Прости, — выдохнула Вики, но в голосе не было раскаяния. Только смех, только лёгкость, только этот сумасшедший миг, когда время остановилось. Они смотрели друг на друга. Его руки держали крепко — так, что она не могла бы упасть, даже если б захотела. Её пальцы сами собой легли ему на плечи — мокрые, холодные, но там, где они касались его кожи, возникал жар. И в этот момент Вики увидела его глаза иначе. В них отражалась луна. И звёзды. И, возможно, вся вселенная — тёмная, глубокая, бесконечная. Она смотрела в эти чёрные бездны и видела там себя — мокрую, счастливую, с горящими щеками. Она покраснела. Сильно. Сразу. Вся — от ключиц до корней волос. И не могла ничего с этим поделать. — Ты краснеешь, — сказал Мальбонте. Голос стал ниже, тише. В нём больше не было злости. — Вода холодная, — соврала Вики. — Вода не при чём. Он не отпускал её. Стоял по пояс в воде, прижимая её к себе, и смотрел так, будто пытался запомнить каждую чёрточку её лица. Мокрые светлые волосы прилипли к щекам, на ресницах дрожали капли, губы чуть приоткрылись — и всё это отражалось в его чёрных глазах вместе с луной и звёздами. — Мальбонте, — прошептала Вики. — Ммм? — Ты меня уронишь? — Нет, — сказал он. Твёрдо. Как клятву. И понёс её к берегу. Медленно, осторожно, будто она была чем-то бесконечно ценным. Вики уткнулась лицом ему в плечо, чтобы он не видел, как она улыбается. Но он, кажется, и так всё чувствовал. Она чувствовала тепло. Даже сквозь мокрую одежду, даже в прохладе наступающей ночи — рядом с ним было тепло. И она точно знала: это уже не ненависть. Совсем не ненависть. ---------- Он нёс её на руках, и это было неправильно. Правильно было бы поставить на ноги, отступить на шаг, сказать что-то колкое или промолчать — как обычно. Правильно было бы сохранить расстояние, которое они так старательно выстраивали целую неделю. Правильно было бы не чувствовать, как её пальцы сжимаются на его плече, как её дыхание щекочет его шею, как её вес — лёгкий, почти невесомый — лежит в его руках с таким доверием, от которого перехватывало горло. Но он нёс. Потому что не мог иначе. Вода стекала с них обоих, оставляя на тропинке тёмные пятна. Луна висела низко — огромная, жёлтая, готовая упасть в лес. Звёзды горели так ярко, будто кто-то зажёг все свечи мира. Воздух пах озером, мокрой корой и чем-то сладким — поздними цветами, которые Вики не могла разглядеть в темноте. — Ты тяжёлая, — соврал Мальбонте. — Врун, — ответила она, не открывая глаз. — Я вешу пятьдесят семь килограммов. Это мало даже для моей профессии. — Для моей — много. — А какая у тебя профессия? Плотник? Спасатель утопающих моделей? — Молчальник, — сказал он. — Это очень тяжёлая работа. Особенно когда рядом кто-то, кто не умеет молчать. Вики хихикнула — тихо, в его плечо. И он почувствовал этот смех вибрацией у своей ключицы. И сжал челюсть так сильно, что заныли зубы. «Осторожно, — сказал он себе. — Осторожно, идиот. Она уедет. Через месяц. Через два. У неё там жизнь. Обложки. Милан. А у тебя — деревня и старая поленница». Но рука на её спине не разжалась. Они вышли к калитке. Свет в окнах бабушкиного дома горел тёплым, мёдовым светом. Оттуда пахло пирогами — бабушка, наверное, уже поставила тесто, чтобы отвлечься от волнения. — Отпусти, — сказала Вики шёпотом. — Бабушка увидит. — Уже поздно, — ответил он. — Она спит. — Не спит. Она всегда ждёт, пока я вернусь. С детства. Мальбонте остановился. Поставил Вики на землю — медленно, осторожно, давая ей время найти опору. Но она всё равно покачнулась — то ли от слабости, то ли от того, что его руки ушли, и холод сразу набросился на неё со всех сторон. Он поймал её за локоть. Удержал. — Спасибо, — сказала она, не глядя на него. — За что? — За то, что нырнул. Хотя я тебя разыграла. — Я знал, — ответил он тихо. — Знал? — Я видел твои пузырьки. Под водой. Ты дышала, как… — он запнулся, подбирая слово, — как русалка, которая решила пошутить над глупым рыбаком. Вики подняла глаза. Он стоял так близко, что она видела, как блестят капли на его ресницах. Видела тени под глазами — усталость, которую он прятал за маской спокойствия. Видела, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. — Ты не глупый, — сказала она. — Ты… другой. — Это одно и то же, — усмехнулся он, но в усмешке не было горечи. Она хотела сказать что-то ещё. Что-то важное. Про то, как билось её сердце под водой, когда он проплыл мимо. Про то, как она испугалась, что он не найдёт её. Про то, как ей стало страшно — не за себя, а за него, за его отчаянный прыжок в темноту. Но вместо этого она сказала: — У тебя вода из волос течёт. — У тебя тоже. Они стояли у калитки, мокрые, продрогшие, и глупо улыбались друг другу. И это было так неправильно — потому что они должны были ненавидеть друг друга. Потому что он — Мальбонте, тёмный, молчаливый, чужой. Потому что она — Вики, глянцевая, далёкая, не отсюда. Но они не ненавидели. И это было страшнее всего. — Заходи, — сказала Вики. — Бабушка напоит тебя чаем. — Я потом. Домой надо. — Мальбонте. — Что? — Ты дрожишь. — Это вода холодная, — повторил он её же отговорку. — Вода не при чём, — ответила она его же словами. И улыбнулась. Он смотрел на эту улыбку — в лунном свете, на фоне тёмного леса, с мокрыми волосами и горящими глазами — и понимал, что проиграл. Проиграл эту войну, которую сам начал. Потому что нельзя ненавидеть женщину, которая смотрит на тебя так, будто ты — не бывший алкаш и драчун, не строитель с шрамами на руках, а что-то другое. Что-то, чего он сам в себе никогда не видел. — Ладно, — сказал он. — Чай. Пять минут. — И пирог, — добавила Вики. — И пирог, — согласился он, хотя ненавидел пироги. Слишком сладкие. Она открыла калитку и шагнула во двор. Обернулась. Протянула руку. — Идёшь? Он посмотрел на её ладонь — маленькую, изящную, с длинными пальцами, которые, наверное, умели держать только кофе и смартфон. И вдруг понял, что хочет сжать её в своей — грубой, мозолистой, большой. Но не взял. — Иди первая, — сказал он. — Я за тобой. Она кивнула и пошла к дому, лёгкая, как тень. И только когда её силуэт скрылся в дверях, Мальбонте выдохнул — долго, шумно, как после ныряния. — Пять минут, — прошептал он себе под нос. — Всего пять минут. А потом уйдёшь. Он знал, что врёт. -------------- Бабушка, конечно, не спала. Она сидела за кухонным столом в своём любимом кресле, укутанная шерстяным платком, и вязала. Спицы мелькали в её руках с удивительной для её возраста скоростью. На столе уже дымился чайник, стояли две кружки, блюдце с мёдом и тарелка с пирогом — ещё горячим, с румяной корочкой и паром, поднимающимся над разрезом. — Входите, — сказала она, не поднимая головы. — Не стойте на пороге. Сквозняк. Вики и Мальбонте вошли одновременно, плечом к плечу, и это выглядело так естественно, будто они входили так всегда. Будто не было ни двух лет отсутствия, ни недели ссор, ни этого сумасшедшего вечера на озере. Бабушка подняла глаза. Перевела взгляд с одного на другую. Задержалась на их мокрых волосах, на раскрасневшихся лицах, на том, как близко они стояли — плечо к плечу, бедро к бедру. — Я всё вижу, — сказала она спокойно. — Бабуль, мы просто упали в воду, — начала Вики. — Я не про воду. Садитесь. Они сели. Напротив друг друга, как на допросе. Бабушка — во главе стола, как судья, который уже вынес приговор, но для приличия даёт слово защите. — Пейте, — она подвинула кружки. — Мальбонте, ты мёд положи. Простудишься. Он послушно положил ложку мёда в чай, размешал, сделал глоток. Вики смотрела на его руки — большие, с выпуклыми венами, с белыми шрамами на костяшках. Она вдруг подумала: «Интересно, какие они на ощупь? Не на льду, не в воде, а просто — в тишине, на кухне, за чашкой чая». Она отвела взгляд и уставилась в свою кружку. — Ты краснеешь, — заметила бабушка. — Вода горячая. — Вода не при чём, — в унисон сказали бабушка и Мальбонте. Переглянулись. Бабушка усмехнулась. Мальбонте кашлянул в кулак. Вики захотелось провалиться сквозь землю. — В общем, — бабушка отложила вязание и сложила руки на столе. — Я старая, но не дурачая. И вижу, что между вами происходит. Или не происходит. Но мне всё равно, что именно. Одно знаю: вы оба хорошие люди. У каждого — своя боль. Своя правда. Но если вы сможете увидеть правду друг друга — это будет хорошо. — Агата… — начал Мальбонте. — Я не закончила, — она подняла палец. — Ты, Мальбонте, слишком много молчишь. А ты, Виктория, слишком много бегаешь. Один — от прошлого, другая — от настоящего. Может, хватит? В комнате повисла тишина. Только часы тикали на стене — тук-тук, тук-тук — отсчитывая время, которого у бабушки оставалось всё меньше. — Я люблю вас обоих, — сказала она просто. — Поэтому буду лезть в ваши дела. Это моё право. А теперь — Мальбонте, иди домой, спи. Завтра крышу чинить. Вики — в ванную, а то простудишься. Всё. Они встали. Вики обняла бабушку, поцеловала в щёку. Мальбонте кивнул — коротко, уважительно. И направился к двери. В дверях он остановился. Обернулся. — Вики, — сказал он. Она замерла. — Завтра… я приду почистить колодец. Если хочешь — смотри. Или не смотри. Как хочешь. Он вышел. Дверь закрылась мягко — без хлопка, без звука. Вики стояла посреди кухни и чувствовала, как её сердце делает кульбит. Потом ещё один. — Иди уже, — сказала бабушка сонным голосом. — Улыбаешься, как дурочка. — Я не улыбаюсь. — Улыбаешься. И это хорошо. Вики ушла в ванную. И, стоя под горячей водой, закрыв глаза, всё повторяла про себя одну фразу: «Завтра он придёт. Просто почистить колодец. Просто». Но она уже знала, что это неправда. И что завтра — будет что-то новое. Что-то, что изменит всё. ----------- Утро началось с того, что Вики проснулась от запаха кофе. Не растворимого — настоящего, свежемолотого, того самого, который бабушка варила в турке на плите, когда хотела побаловать внучку. Но сегодня кофе пахло иначе — с нотками кардамона и ещё чего-то горьковатого, мужского. Вики натянула халат — уже не бабушкин розовый, а свой, шёлковый, персиковый, который она достала из чемодана на второй день (потому что розовый цветочек убивал в ней всё чувство собственного достоинства) — и спустилась вниз. Мальбонте стоял у плиты. В джинсах, в простой серой футболке, босиком. Он поворачивал турку на медленном огне, и свет из окна падал на его профиль — резкий нос, сжатые губы, тёмные брови, сведённые к переносице. Он выглядел так, будто всегда здесь был. Будто это его кухня. Будто он имел право варить здесь кофе в шесть утра. — Ты что здесь делаешь? — спросила Вики. Голос хриплый со сна, волосы растрёпаны, ресницы слиплись — и она почему-то подумала, что выглядит ужасно. Впервые за много лет её это волновало. — Обещал почистить колодец, — ответил он, не оборачиваясь. — Пришёл рано. Агата спала. Я решил не будить. — И решил сварить кофе? — И решил сварить кофе, — согласился он. — Ты пьёшь с молоком? Без сахара? — Откуда ты знаешь? — Агата рассказала. Вики прикусила губу. Конечно, бабушка. Она успела рассказать ему всё — какой сок Вики любила в детстве, как боялась темноты, как плакала, когда уезжала в первый раз в Милан. И, наверное, как пьёт кофе. И как спит. И как улыбается, когда никто не видит. — С молоком, — подтвердила она. — Без сахара. Он кивнул, достал из шкафа кружку — большую, керамическую, ручной работы. Вики не помнила, чтобы у бабушки была такая посуда. Мальбонте, видимо, принёс свою. Он налил кофе, добавил молока из кувшина, поставил перед ней на стол. И сел напротив — со своей кружкой, чёрной, как его глаза. — Ты не спишь по ночам? — спросила Вики, делая глоток. Кофе был идеальным. — Сплю. Мало. — Из-за бабушки? Он помолчал. Потом ответил: — Из-за всего. Она хотела спросить — из-за чего именно? Но в этот момент на столе завибрировал телефон. Её телефон. Тот самый, который она выключила в первый день приезда и включила только вчера вечером, чтобы проверить пропущенные. На экране высветилось: Лиза (агент). 12 пропущенных. Вики взяла трубку. — Привет, Лиз, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Я же сказала, я в отпуске. — Вики, дорогая, — голос Лизы был взволнованным, почти истеричным. — Ты должна вернуться. У нас проблема. Вернее, возможность. Огромная возможность. — Я не могу. У меня бабушка… — Я знаю про бабушку. Но это Armani. Осенняя кампания. Лицо сезона. Они хотят только тебя. Но съёмки через две недели. В Милане. Ты должна быть здесь через десять дней — на примерках, на пробах, на встречах. Вики, это шанс всей жизни. Вики закрыла глаза. Шанс всей жизни. Она слышала эту фразу раз сто. «Шанс всей жизни» — это был каждый контракт, каждый выход на подиум, каждая обложка. А настоящая жизнь — она была здесь. В этой кухне. В запахе кофе и кардамона. В мужчине напротив, который смотрел на неё своими чёрными глазами и не проронил ни слова. — Я перезвоню, — сказала Вики и сбросила звонок. Тишина стала тяжёлой. — Ты уедешь, — сказал Мальбонте. Не вопрос. Утверждение. — Не знаю. — Знаешь. Это твоя работа. Твоя жизнь. — А здесь — тоже жизнь, — ответила она резче, чем хотела. — Моя бабушка. Ты… Она не договорила. — Что — я? — спросил он тихо. Вики смотрела на него. На его руки, обхватившие кружку. На шрамы на костяшках — историю боли, которую он ей так и не рассказал до конца. На тени под глазами — усталость, которую он носил один. На его губы — плотно сжатые, будто он боялся сказать лишнее. — Ты — человек, который заставил меня почувствовать что-то настоящее, — сказала она. — Впервые за много лет. Он не ответил. Просто смотрел. И в его глазах — чёрных, глубоких, как то озеро — она увидела не луну и не звёзды. Она увидела страх. Настоящий, животный страх — не за себя. За неё. За то, что она уйдёт. И он останется один. — Я не знаю, что делать, — прошептала Вики. — Никто не знает, — ответил он. — Но если ты уедешь — я пойму. Если останешься — я буду рядом. Это всё, что я могу тебе обещать. В этот момент на лестнице послышались шаги. Бабушка — в своём цветастом халате, с тростью, но с живыми, любопытными глазами — спустилась в кухню. — О, кофе уже есть, — сказала она, садясь за стол. — Молодцы. А то я слышала звонок. И голоса. И тишину. Думаю, дай спущусь, а то они тут без меня всё решат. Она посмотрела на Вики. Потом на Мальбонте. Потом снова на Вики. — Звонил агент? — спросила бабушка. — Да. — Звала на съёмки? — Да. — И ты думаешь? Вики молчала. Бабушка вздохнула, взяла кружку, сделала глоток. Поморщилась — кофе был слишком крепким для неё. — Слушай меня, Виктория, — сказала она твёрдо. — Я прожила долгую жизнь. И знаю одно: работа — это работа. Она не уйдёт. Если ты талантлива — двери будут открыты всегда. А вот люди — уходят. Время — уходит. Я — уйду. Скоро. И ты должна будешь жить с тем, что выбрала. — Бабуль… — Дай договорить. Мальбонте — хороший человек. Я не знаю, что между вами происходит, но я вижу, как он на тебя смотрит. И как ты — на него. Не совершай ту же ошибку, что я когда-то. Я выбрала карьеру. И осталась одна. Только с тобой, Вика. А могла бы — с любимым. Она замолчала. В кухне стало тихо — так тихо, что было слышно, как за окном ветер шевелит листья. Мальбонте встал. — Мне нужно на колодец, — сказал он. — Подумай, Вики. Не торопись. Но и не тяни. Он вышел. Дверь за ним закрылась мягко — как всегда. Вики осталась сидеть с кружкой остывшего кофе и смотреть в окно, где он уже спускался к колодцу — широкоплечий, тёмный, чужой и такой родной одновременно. — Что мне делать, бабуль? — прошептала она. — Это ты должна решить, милая, — ответила бабушка. — Но если спросишь меня — оставайся. Хотя бы на время. Узнай его. Узнай себя. А Armani — они подождут. Не они первые, не они последние. Вики смотрела на телефон. На экране — ещё одно сообщение от Лизы: «Перезвони мне. Пожалуйста. Это важно». Она выключила телефон. Положила в ящик стола. И встала. — Я пойду посмотрю, как он чистит колодец, — сказала она. Бабушка улыбнулась — той самой хитроватой, довольной улыбкой. — Иди, иди. Только фартук надень. А то опять в воду упадёшь. Вики вышла во двор. Солнце уже поднялось выше, и золотистый свет ложился на траву, на старый колодец, на фигуру Мальбонте, который склонился над ведром. Он услышал её шаги и поднял голову. — Решила? — спросил он. — Пока нет, — ответила Вики, подходя ближе. — Но я здесь. И это уже что-то. Она встала рядом с ним — плечом к плечу. И когда его рука случайно коснулась её руки, она не отдёрнула. Они стояли так долго — смотрели на воду в колодце, на небо, на деревья. И впервые за долгое время Вики не думала ни о контрактах, ни о съёмках, ни о Милане. Она думала о том, как пахнет утро. И о том, что, возможно, счастье — это не обложки Vogue. А это. Вот это всё. Рядом с ним. ------------ Она позвонила Лизе на следующий день. — Я не приеду, — сказала Вики, глядя в окно, где Мальбонте поправлял забор. — Откажись от контракта. — Ты с ума сошла? — голос агента сорвался на фальцет. — Это Armani, Вики! Armani! Ты будешь лицом осенней кампании! Это не просто работа, это… — Это всего лишь работа, — перебила Вики. — А бабушка — одна. И я нужна ей сейчас. Не через месяц. Не через два. Сейчас. — Ты пожалеешь. — Возможно, — согласилась Вики. — Но это мой выбор. Она сбросила звонок и выключила телефон. На этот раз — надолго. Мальбонте ничего не знал. Она не сказала ему. Хотела сделать сюрприз — дождаться вечера, сесть рядом на крыльце и произнести эти слова: «Я остаюсь. Хотя бы пока». Посмотреть, как дрогнут его чёрные глаза, как расслабятся плечи, как он — впервые — улыбнётся по-настоящему, не уголком губ, а всей своей суровой, тёмной душой. Но он уехал. В тот же день, ближе к вечеру. Сказал, что в соседнем селе заказали сруб для бани, работа на три дня. Сказал, что вернётся. Сказал: «Ты пока здесь, я быстро». Вики кивнула, не выдавая своего разочарования. Пожала ему руку на прощание — сухое, официальное пожатие, от которого внутри всё сжалось. Хотелось обнять. Прижаться к его широкой груди, вдохнуть запах дерева и дыма. Но она не посмела. — Возвращайся, — сказала она. — Обязательно, — ответил он. И уехал. А Вики осталась доделывать ремонт. Она работала как одержимая. Красила стены, белила потолки, мыла окна до скрипа. Переставляла мебель, развешивала новые занавески — лёгкие, льняные, которые бабушка выбирала с её помощью по каталогу. Бабушка сидела в кресле, вязала и командовала: — Левей! Нет, правей! Ох, Виктория, ты как та коза — куда повернёшь, туда и прёшь. Вики смеялась, хотя руки болели, спина ныла, а на пальцах появились мозоли — такие, каких у неё не было даже после самых изнурительных съёмок. Дом преображался на глазах. Стены дышали свежестью, в комнатах стало светлее, и даже бабушка, которая сначала ворчала на «эту городскую затею», признала: — А ничего так. Уютно. Как в молодости. Сентябрь подходил к концу. Листья на берёзах пожелтели, воздух стал прозрачным и звенящим. По ночам было холодно, и Вики топила печь сама — сначала неуклюже, с клубами дыма и проклятьями, потом — ловко, как настоящая деревенская хозяйка. Мальбонте не возвращался. Три дня превратились в пять, потом в неделю. Вики не звонила — у него не было телефона. Спрашивать у соседей не хотела — гордость не позволяла. Она просто ждала. Смотрела на дорогу, слушала звук моторов, каждый раз вздрагивала, когда скрипела калитка. Но калитка молчала. — Он вернётся, — сказала бабушка, глядя на внучку поверх очков. — Не переживай. — Я не переживаю, — соврала Вики. — Мне вообще всё равно. — Конечно. Поэтому ты уже десятый раз смотришь в окно. Вики отвернулась, чтобы бабушка не видела её покрасневших щёк. ---------------- Октябрь пришёл с дождями. Серое небо низко нависало над деревней, дороги развезло, и воздух стал сырым, промозглым. Бабушке становилось хуже с каждым днём. Вики возила её в районную больницу — три раза в неделю, по разбитой дороге, под проливным дождём. Сдавала анализы, покупала лекарства — дорогие, импортные, которые съедали её сбережения с космической скоростью. Но бабушке не становилось лучше. — Сердце, Вика, — говорила бабушка слабым голосом. — Оно не вечное. Ты не вини себя. — Я не виню, — отвечала Вики, хотя внутри всё разрывалось от бессилия. — Мы найдём врача. Поедем в город. В областную клинику. — Не надо, милая. Я уже набегалась по больницам в своей жизни. Хочу дома. С тобой. Вики плакала по ночам. Тихо, в подушку, чтобы бабушка не слышала. Она была супермоделью, лицом тысяч глянцевых страниц, женщиной, которую хотели миллионы. Но здесь, в этой глуши, она была просто внучкой, которая не могла спасти самую любимую бабушку на свете. Мальбонте не было. Он не вернулся ни через неделю, ни через две. Вики перестала смотреть на дорогу. Перестала вздрагивать от каждого шороха. Перестала надеяться. «Он сказал, что будет рядом, — думала она. — Но его нет». Боль от этого была почти такой же острой, как страх потерять бабушку. К концу октября бабушка почти не вставала. Она спала большую часть дня, просыпалась только чтобы выпить глоток воды или сказать что-то важное. Голос её стал шёпотом, руки — прозрачными, как пергамент. Вики не отходила от кровати. Она забыла, когда в последний раз ела, когда спала больше двух часов подряд. Сидела в кресле у бабушкиной постели, держала её сухую тёплую руку и слушала дыхание — всё более редкое, всё более слабое. За окном выл ветер. Дождь барабанил по крыше, по стёклам, по её сердцу. Глава 14. Последняя ночь Той ночью бабушка открыла глаза. — Вика, — прошептала она. — Ты здесь? — Я здесь, бабуль. Я всегда здесь. — Послушай меня… — бабушка сжала её пальцы с неожиданной силой. — Мальбонте… он однажды сказал, что будет рядом. Он будет. Я знаю. У него… у него свои демоны. Но он вернётся. Не держи на него зла. Действуй по сердцу, Вика. По сердцу. — Бабуль, не говори так, будто… — Будто я ухожу? Так и есть, милая. Я устала. Позволь мне уйти. Вики зарыдала. Она давно не плакала так — навзрыд, как ребёнок, у которого отняли самое дорогое. — Не уходи, — шептала она. — Пожалуйста. Не оставляй меня одну. — Ты не одна, — бабушка улыбнулась. — Я всегда буду с тобой. В твоём сердце. А теперь… дай мне поспать. Она закрыла глаза. Дыхание её стало тихим-тихим, а потом — прекратилось. Вики сидела, сжимая её руку, и смотрела, как уходит из бабушкиного лица последний тёплый свет. За окном выл ветер. Дождь лил как из ведра. И Вики была одна в целом мире. Она похоронила бабушку через три дня. Всё организовала сама — гроб, венки, поминальный обед. Деревенские помогали кто чем мог — соседка принесла пироги, дядя Петрович сколотил крест, женщины из церкви обрядили бабушку по-христиански. Вики стояла у свежей могилы под мелким холодным дождём, в чёрном платье, без зонта, без слёз — они кончились той ночью. Смотрела на холмик сырой земли и думала: «Вот и всё. Ты ушла. А он так и не пришёл». Мальбонте не было на похоронах. Никто не знал, где он. Никто не мог его найти. Вики вернулась в опустевший дом. Прошла по комнатам, которые они вместе с бабушкой отремонтировали — светлым, чистым, пахнущим краской и деревом. Села на бабушкину кровать, где ещё сохранилась вмятина от её тела. И разрешила себе заплакать в последний раз. А наутро она включила телефон. Сорок семь пропущенных от Лизы. Двадцать три сообщения. И одно — от Armani: «Предложение в силе. Ждём вас, Вики». Она позвонила агенту. — Я согласна, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — Когда вылетать? Через три дня она была в Милане. На съёмках. Среди вспышек камер, криков «Вики, сюда!», гула голосов и запаха лака для волос. Она улыбалась. Позировала. Делала свою работу — идеально, как всегда. Но внутри была пустота — огромная, чёрная, как та вода в озере. Мальбонте не звонил. Она не искала его. Каждый сам выбирает свою боль. Ноябрь сменился декабрём. Контракты, перелёты, съёмки, интервью. Вики летела по накатанной, как робот, как манекен — красивая, желанная, мёртвая внутри. ---------- И однажды — в начале декабря, в холодный солнечный день — её команда организовала съёмку в центральном парке Милана. Зимний пейзаж, первый снег, хрустальная чистота воздуха. Вики стояла в длинном кашемировом пальто, с распущенными волосами, и смотрела в объектив пустыми глазами. — Вики, оживись! — кричал фотограф. — Ты прекрасна, но в глазах — лёд! Она попыталась улыбнуться. Получилось механически. А потом она увидела его. Он стоял у старого фонтана, в чёрном пальто, с непокрытой головой. Высокий. Накаченный. Темноволосый. Чёрные глаза — как смоль — смотрели прямо на неё. Мальбонте. Вики замерла. Мир вокруг перестал существовать — исчезли камеры, осветители, крики ассистентов. Остался только он. Он сделал шаг. Потом другой. — Стоп! — крикнул фотограф. — Вот это взгляд! Вики, замри! Но она уже не слышала. Она смотрела на мужчину, который обещал быть рядом — и исчез в самый страшный момент её жизни. Который не пришёл на похороны. Который не ответил ни на один её немой вопрос. Он подошёл. Остановился в двух шагах. — Вики, — сказал он. Голос — низкий, хриплый — сорвался. — Слишком поздно, — сказала она тихо. — Ты не пришёл на похороны. Ты не был рядом. Бабушка умирала и спрашивала о тебе. А тебя не было. Она развернулась, чтобы уйти. Но он перехватил её за локоть. Не больно. Просто — твёрдо. — Пожалуйста, — сказал он. Всего одно слово. Но в нём было столько, что Вики остановилась. — Выслушай, — попросил он. — Я не обязана. — Знаю, — он убрал руку, но не отошёл. — Знаю, что не обязан. Знаю, что опоздал. Знаю, что ты имеешь право меня ненавидеть. Но дай мне пять минут. Вики подняла глаза. Его лицо было измученным — под глазами залегли чёрные круги, щёки впали, губы потрескались. Он выглядел так, будто не спал неделями. Или месяцами. — Пять минут, — сказала она и отошла в сторону, подальше от камер. — Команда, перерыв пятнадцать минут! Они отошли к старому дубу, где шум съёмки казался далёким и неважным. — Говори, — сказала Вики, скрестив руки на груди. — Меня не было три недели, — начал Мальбонте. Голос у него сел, звучал глухо. — Сруб, который я обещал сделать, оказался сложнее. Но это не оправдание. Я мог приехать. Должен был приехать. Но я… струсил. — Струсил? — Вики усмехнулась. — Ты? Мужчина, который ныряет в тёмное озеро за глупой девчонкой? — За глупой девчонкой — да, — кивнул он. — А за женщиной, которую… — он запнулся, — за которую я начал чувствовать, — нет. Я испугался, Вики. Испугался того, что ты для меня значишь. Что ты можешь уехать. Что ты останешься. Что я не справлюсь. Что потеряю. Как уже терял раньше. Она смотрела на него. В его чёрные глаза, которые сейчас блестели — от ветра, от холода или от того, что он почти плакал. — Когда я вернулся в деревню, — продолжил он, — Агаты уже не было. Ты уехала. Дом был закрыт. Я звонил соседям. Мне сказали… — его голос дрогнул. — Мне сказали, что ты похоронила её одна. Что меня не было. Что ты искала меня, а я… я работал на чужом срубе и боялся признаться, что люблю тебя. Вики замерла. — Что? — переспросила она шёпотом. — Люблю, — повторил он. Твёрже. — Полюбил, когда ты красила бабушкины стены и ругалась с валиком. Когда ты стояла у колодца и смотрела на меня с ненавистью. Когда ты упала в воду и смеялась, захлёбываясь. Когда ты спала в кресле у Агатиной кровати и гладила её руку. Всё это время — любил. И трусил. Самый большой трус в этой деревне. У Вики потекли слёзы. Не красиво, не по-модельному — с красным носом, размазанной тушью, дрожащими губами. — Ты не пришёл на похороны, — сказала она сквозь рыдания. — Ты не был рядом. Бабушка умирала и спрашивала о тебе. А тебя не было. — Знаю, — его голос сломался. — Я не прощу себе этого никогда. Но я здесь. Сейчас. И если ты дашь мне шанс — буду рядом всегда. Как обещал. Помнишь? «Если останешься — я буду рядом». Ты осталась? Я не знал. Я уехал, думая, что ты выберешь Armani и Милан. Что я тебе не нужен. А ты… ты отказалась. — Откуда ты знаешь? — Агата сказала соседке. А та — мне. По телефону. Когда я вернулся и узнал, что её нет, я хотел ехать за тобой. Но не знал, где ты. Искал через интернет — нашёл твой график съёмок. Купил билет. Самый дорогой, последний. Потому что мне нужно было увидеть тебя. Сказать, как сильно я… Он не договорил. Потому что Вики бросилась ему на шею. Она плакала, уткнувшись в его плечо, и чувствовала, как его руки — сильные, надёжные, те самые — обхватили её спину, прижали к себе так крепко, будто он боялся, что она исчезнет. Он пах зимой, деревом и чем-то горьким — тем самым, что она запомнила навсегда. — Не смей больше исчезать, — прошептала она. — Никогда. — Никогда, — ответил он в её волосы. — Клянусь. Они стояли так под старым дубом, а первый снег падал на их плечи, на её распущенные волосы, на его непокрытую голову. Съёмочная группа молчала. Кто-то вытирал слёзы. Вики отстранилась первой. Посмотрела на него — заплаканная, счастливая, живая. — У меня съёмка, — сказала она. — Ещё часа два. — Я подожду, — ответил он. — А потом? — А потом — что скажешь. Хочешь — останусь в Милане. Хочешь — вернёмся в деревню. Хочешь — уедем на край света. Мне всё равно. Пока ты рядом. Вики улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему. Так, что у неё засветились глаза. — Тогда договорились, — сказала она и, встав на цыпочки, поцеловала его в щёку. Легко, как обещание. И ушла обратно к камерам. Мальбонте остался стоять под дубом, касаясь пальцами того места, где её губы коснулись его щеки. И улыбался — впервые за много лет — так, что на морозе стало тепло. Эпилог. Через три месяца Дом бабушки встречал весной. Снег таял, с крыши звенели капели, и в воздухе пахло сырой землёй и надеждой. Вики сидела на крыльце — в старых джинсах, бабушкином свитере и с кружкой кофе в руках. Мальбонте возился у сарая — чинил дверь, которая скрипела ещё с осени. Они не разговаривали — просто были рядом. И этого было достаточно. Она так и не вернулась в Милан насовсем. Отказалась от трёх контрактов, взяла паузу. Агент Лиза сначала кричала, потом махнула рукой, а потом — о чудо! — предложила организовать съёмку в деревне. «Этно-шик, Вики! Ты будешь первой!» Вики согласилась. При условии, что Мальбонте будет рядом. Он стоял за кадром, смотрел на неё своими чёрными глазами и иногда улыбался — той редкой улыбкой, которую она теперь знала наизусть. Бабушки больше не было. Но дом жил. Печка дышала теплом, в вазе на столе стояли сухие полевые цветы, а на подоконнике — её фотография в рамке. Вики разговаривала с ней иногда. По утрам, за кофе. — Ты была права, бабуль, — шептала она. — Он вернулся. И он будет рядом. В ответ — тишина. Но Вики знала — бабушка слышит. И улыбается там, где-то высоко, глядя на них сверху. Мальбонте подошёл сзади, обнял за плечи, уткнулся носом в её макушку. — О чём задумалась? — спросил он. — О том, что счастье — это не обложки, — ответила Вики. — Это вот это. Крыльцо. Кофе. Ты. Он поцеловал её в висок — мягко, осторожно. — Я люблю тебя, Виктория. — А я тебя, Мальбонте. Даже когда ты молчишь по три дня. — Я учусь разговаривать, — усмехнулся он. — Ради тебя. Солнце поднималось выше, сугробы оседали, и в воздухе пахло весной. Они сидели на крыльце — бывшая супермодель и бывший беглец, двое сломленных людей, которые нашли друг друга в самой глухой деревне на свете. И это было началом. Настоящим.