Часть 1

Стеклянная дверь на балкон приоткрыта, и в комнату тянет свежестью раннего апреля. Солнце ещё не поднялось высоко уже светит  краешек одеяла, оставляя длинные тени на светлом полу. Глеб просыпается первым, хотя будильник не звенел. Какое-то время он просто лежит, глядя в белый потолок, чувствуя, как медленно возвращается в тело из глубины сна. На шее чуть холодит цепочка, волосы рассыпаны по подушке — вчера он так и не завязал их в пучок после душа. Он осторожно поворачивает голову. Соня спит на своём боку, свернувшись под него так привычно, что кажется — она всегда была здесь. Тёмные волосы разметались по подушке, спутавшись с его светлыми прядями, одна тонкая рука свесилась с края кровати, пальцы почти касаются пола. На ней его старая футболка чёрная, с почти стёршимся принтом. Глеб медленно выдыхает,он не шевелится, чтобы не разбудить её. Соня шевелится первой. Длинные ресницы дрожат, она щурится от света, который уже добрался до края подушки. — Утро доброе , — говорит она хрипловато, ещё не проснувшись до конца. — Утро, — отвечает он так же тихо. Её ладонь ложится ему на грудь, пальцы находят знакомый контур голубя с нимбом. Она водит по татуировке, как делала уже сотни раз, и Глеб прикрывает глаза, чувствуя, как под её ладонью успокаивается что-то внутри. — Ты опять не спал, — говорит она, даже не глядя на него. — Спал. — Врёшь. У тебя под глазами тени. Он не спорит. Просто накрывает её ладонь своей и сжимает чуть крепче, чем нужно. Соня смеётся, тихо и сонно. — Холодно Глеб. — Не закрыли балкон. — Закрой пожалуйста. — Не хочу вставать. — Тогда мёрзни любимая. Она фыркает, не двигается с места, только поджимает босые ноги под одеяло. Глеб смотрит на её колено, выглядывающее из-под края футболки, на то, как солнце теперь падает на стену за её спиной, и думает, что не помнит, когда в последний раз ему было так спокойно. Потом на кухне что-то звенит — соседи сверху, наверное, уже проснулись. Где-то за окном проезжает машина, и Соня морщится от звука, утыкаясь ему в шею. — Я хочу кофе, — говорит она. — Я хочу спать с тобой. — Ты уже не спишь. — Это не считается. — Глеб. — М?— сонно говорит парень и крепче обнимает Соню. — Сделай кофе. — Ты же можешь сама. — Могу, — соглашается она легко, улыбаясь тем краем губ, который он научился различать ещё в первый месяц их знакомства. — Но ты ближе к краю. Он смотрит на неё, на эту родную женщину, завернутую в его футболку и одеяло, с растрёпанными волосами и спокойным лицом, и понимает, что проиграл этот бой ещё до того, как он начался. Вздыхает. Садится, нащупывая ногами пол. Волосы падают на лицо, он откидывает их назад, щурясь от света, который теперь бьёт прямо в глаза. — зеленый? — спрашивает, не оборачиваясь. — зеленый. — Ты вчера сказала, что надоело. — Передумала. Он усмехается, встаёт и идёт на кухню босиком, оставляя за собой полуоткрытую дверь спальни. Соня смотрит ему вслед. На спине, между лопаток, у него нет татуировок — только гладкая кожа, которую солнце делает светлой почти прозрачно. Волосы спутаны после сна, на левом предплечье мелькает рожок с мороженым, а на правой кисти — волк, застывший в беззвучном вое на луну. Она улыбается, медленно вытягивается на кровати, чувствуя, как хрустят позвонки. Через пять минут он возвращается с двумя кружками. Соня берёт свою, обхватывает ладонями, вдыхает запах чая. — Спасибо, — говорит она, и в этом слове столько, что Глеб, уже снова забравшийся под одеяло, молча смотрит в потолок, не зная, что ответить. Но ему и не нужно. Они пьют кофе молча, слушая, как за окном начинает просыпаться город. Потом Соня ставит кружку на тумбу, тянется к нему и проводит пальцем по линии тату на его шее. — Красиво, — говорит она. — Что? — Ты. Он кривится, но она видит, как теплеют его глаза — и этот момент, когда он позволяет ей увидеть это, всегда стоит больше, чем любые слова Потом она встаёт, идёт в ванную, и он слышит, как течёт вода. Возвращается она уже одетая — бежевый топ, чёрные шорты, похожие на юбку.  Она подходит, наклоняется, и её волосы падают на его лицо, пахнущие чем-то сладким и тёплым. Целует в уголок губ, легко, будто невзначай.Прошла неделя.  Ссора началась не в момент, когда Глеб повысил голос. Она началась за три дня до этого, задолго до того, как между ними упала первая тяжелая фраза. В понедельник он вернулся домой позже обычного. Не сказал, где был хотя обычно говорил . Просто прошел мимо нее в спальню, и Соня, сидевшая на кухне с чашкой чая, услышала, как он сбросил кроссовки у порога — не аккуратно , один за другим, не как обычно, когда он аккуратно ставил их рядом. Она не спросила что случилось он не дал ей даже шанса. Во вторник он почти не разговаривал. Сидел за столом, листал что-то в телефоне, сжимая челюсть так, что на скулах выступали. Соня приготовила ужин — его любимый пасту с морепродуктами, — но он отодвинул тарелку, даже не попробовав. — Не голоден, — бросил коротко и ушел на балкон, оставив дверь открытой, чтобы холодный ветер задувал в комнату. Она убрала еду в холодильник, не сказав ни слова. В среду Глеб не спал почти всю ночь. Соня чувствовала, как он ворочается рядом, как тяжело дышит, как пальцы сжимают край одеяла так сильно, что костяшки белеют. Она лежала тихо, глядя в темноту, и ждала, когда он заговорит первым. Он не заговорил. А на четвертый день — сегодня — взорвалось. Соня стояла у плиты, помешивая курицу, когда он вышел из спальни. Волосы спутаны, глаза красные, на шее — корона, которая обычно казалась ему символом силы, сейчас выглядела почти насмешкой. — Ты знаешь, что вчера было? — спросил он, и голос его звучал глухо, с той нотой, которую она научилась распознавать еще в первый год их отношений. — Не знаю, — ответила она спокойно, не оборачиваясь. — Ты мне не сказал хотя и спрашивала. — А ты не спросила! Он ударил ладонью по столешнице, и ложка в ее руке дрогнула, но Соня поставила ее на край кастрюли аккуратно, словно ничего не произошло. — Ты не хотел говорить, — сказала она ровно но голос дрожал . — Я спрашивала Глеб а ты меня игнорировал. — Видела? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что она наконец повернулась к нему. — И что ты видела? Что я третий день хожу как выжатый? Что у меня руки трясутся? Что я не сплю? И ты просто смотрела? Просто ждала? — Я ждала, когда ты сам захочешь сказать но сегодня уже хотела поговорить об этом. — А если бы я не захотел? Если бы я вообще никогда не захотел? Ты бы так и смотрела? Сидела бы с этим своим чаем и просто смотрела, как я разваливаюсь? Он говорил громко. Слишком громко для их кухни, для этого утра, для тишины, которая обычно царила между ними в такие часы. Соня выключила плиту. — Глеб, — сказала она тихо, и в ее голосе не было ни страха, ни обиды, только то спокойствие, которое сейчас, в его состоянии, действовало. — Сядь. — Не надо со мной так! — Он провел рукой по волосам, сжал их у корней, словно хотел вырвать. — Не надо этого твоего… этого спокойствия, когда у меня внутри всё горит! Она не отступила. Не сделала шага назад, хотя он был выше, тяжелее, и сейчас, в этом напряжении, казался опасным. — Сядь, — повторила она, и это прозвучало не как приказ. Он сел. Не потому, что она сказала, а потому, что ноги вдруг перестали держать. — Расскажи, — сказала она, садясь напротив. — Ты даже не знаешь, — выдохнул он, и в этом выдохе уже не было злости, только что-то надломленное, тяжелое, что он тащил в себе эти дни. — Расскажи, — повторила она, и Глеб почувствовал, как его руки, сжимавшие край стола, начинают дрожать. Он рассказал. Про иски. Про то, что концерты, которые они готовили полгода, теперь под вопросом. Про то, что законы давят, просят убрать треки, переписать тексты, вырезать слова, которые для него были не просто словами, а душой, снятой с себя за эти годы. Про то, что ему предложили выбор: стать удобным или исчезнуть. — Они хотят, чтобы я спел про что-то другое с цензурой , — сказал он, глядя в стол. — Про любовь. Про солнышко. Чтобы я был… понятным. Безопасным. Он поднял голову, и Соня увидела в его глазах то, что он никому не показывал. Даже ей — редко. — Я не умею иначе. Я не умею быть… безопасным. Соня молчала. Она смотрела на него — на этого высокого мужчину с татуировками, покрывающими тело как броня, на его светлые волосы, упавшие на лицо, что между ними всё еще висит напряжение, но уже другое. Не то, что толкает друг от друга, а то, что держит. — Ты злишься на меня, — сказала она наконец. — Потому что я не спросила. — Я злюсь на всё, — ответил он глухо. — На них. На себя. На то, что ты смотришь на меня и не видишь… — Что не вижу? — Я боюсь за нас, я такое плохое про тебя сказал я же мог тебя…— Он не договорил. Сжал губы, отвернулся к окну, где серое утро разгоняло ночные тени. Соня протянула руку. Не торопливо, не настойчиво — просто положила ладонь на его сжатый кулак, на татуировку с рожком мороженого, на "слишком редкий", выбитое когда-то, чтобы напоминать себе, кто он есть. — Я вижу, — сказала она. — Я вижу тебя, Глеб. Не твои треки, не иски, не то, что от тебя хотят другие. Тебя. Того, кто вчера не спал. Того, кто не может быть безопасным, потому что он — это ты. Он не убрал руку. Не сжал в ответ. Просто замер, чувствуя тепло ее пальцев на своей коже. — Я не хотел срываться на тебя, — сказал он после долгой тишины. — Я знаю. — Ты не злишься? Соня покачала головой. В ее глазах не было обиды — только та глубокая, спокойная , в которой он иногда тонул, чтобы вынырнуть обратно. — Злиться — это не про нас, — сказала она. — Это про них. А мы — про другое. Он посмотрел на ее руку, лежащую на его кулаке, и вдруг понял, что она не убрала ее даже тогда, когда он кричал. Когда ударил по столу. Когда говорил слова, которые не имели к ней никакого отношения. — Прости, — сказал он, и это слово далось ему тяжелее, чем любой текст, который он когда-либо писал. Она улыбнулась — той  улыбкой, которая начиналась в уголках глаз и только потом добиралась до губ. — Завтрак стынет, — сказала она вместо ответа. Глеб выдохнул. Медленно, глубоко, как выдыхают после долгого пребывания под водой. — сырники? — Твои любимые. Он посмотрел на еду, оставленную на плите, и внезапно почувствовал, как внутри что-то отпускает. Не всё. Не до конца. Но достаточно, чтобы сделать следующий вдох. — Я куплю хлеб, — сказал он неожиданно. — Что? — Ты в прошлый раз просила. Я не купил. Соня смотрела на него несколько секунд, а потом рассмеялась — тихо, светло, как смеются, когда напряжение наконец находит выход. — Хорошо, — сказала она. — Купишь хлеб. А я сделаю новый завтрак. — Этот не пошел? — Этот остыл. Он кивнул, и в этом кивке было что-то детское, беззащитное, что она видела только она одна. — Соня. — М? — Спасибо. Она не спросила за что. Просто встала, подошла к плите и снова включила огонь. Глеб остался сидеть за столом, глядя на ее спину, на длинные темные волосы, на то, как легко она двигается по кухне, словно ничего не произошло. Это произошло 13 марта. Соня узнала об этом не из новостей — она увидела это по его лицу за день до того, как заголовки разлетелись по всем лентам. Она вообще многое видит без слов. И то, как он вернулся домой после того, как суд вынес решение, она тоже увидела — всем телом, каждой клеткой, еще до того, как он переступил порог. Глеб открыл дверь ключом, но не вошел. Замер на пороге, прислонившись лбом к косяку, и стоял так, наверное, минуту. Может, две. Соня не считала. Она сидела в гостиной с книгой, которую не читала уже час, и ждала. Когда он наконец шагнул внутрь, она услышала, как глухо упали кроссовки. Не скинул — уронил. — Глеб, — позвала она тихо, откладывая книгу. Он появился в проеме. Волосы спутаны, лицо бледное, под глазами — тени, которых еще вчера не было. Он смотрел куда-то мимо нее, в стену, в окно, в никуда. Татуировка на шее — корона — сейчас казалась не символом величия, а чем-то, что давит, сжимает горло. — Восемьдесят тысяч, — сказал он. Голос плоский, без интонации. — Штраф. За четыре трека. Соня не спросила "какие". Она знала. Знала "Дико, например" — тот самый трек, с которого все начиналось, с распахнутыми челюстями на его животе, с "дико, например, жизнь — это трип". Знала "10:13" — альбом, названный в честь времени, которое что-то значило только для него. Знала "Для насилия". Знала "1 из Легенд". — И их больше нет, — продолжил он, проходя в комнату и падая в кресло, как подкошенный. — Стерли. Удалили. Как не было Последние слова он произнес так, будто они жгли ему рот. Соня поднялась с дивана. Медленно, без резких движений, как подходят к раненому зверю, чтобы он не дернулся от боли. Подошла к креслу, опустилась на пол у его ног, заглянула в лицо. — Глеб. Посмотри на меня. Он не сразу, но посмотрел. В его глазах было то, что он никому не показывал. Даже ей — редко. Стыд. Не за штраф, не за статью. За то, что пришлось убрать треки. За то, что пришлось сказать "я исправлюсь". — Они сказали, что я пропагандирую, — выдохнул он. — Понимаешь? Не то, что я… а что я пропагандирую. Как будто я кому-то когда-то говорил "делай как я". Я просто рассказывал, как я. Я просто был собой. Он сжал подлокотники кресла так, что костяшки побелели. На правом предплечье, под татуировкой Мэрилина Мэнсона, вздулась вена. — "Дико, например" — это был я. Весь я. То, как я дышал, что чувствовал, как выживал. А теперь этого нет. Его просто… не существует. Как будто кто-то взял и стер кусок моей жизни . Соня молчала. Не потому, что не знала, что сказать, а потому, что знала: сейчас не время для слов. Она положила ладонь на его сжатый кулак и просто держала. Тепло ее пальцев просачивалось сквозь его холодную кожу, и она чувствовала, как медленно, очень медленно, напряжение начинает отпускать. — Знаешь, что самое смешное? — спросил он, глядя в потолок. — Статья только с первого марта заработала. Новый закон. Запрет на упоминания. А мои треки… они старые. Некоторым уже лет семь. И вот теперь они вдруг стали опасными. Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Три года назад я бы, наверное, взорвался. Написал бы что-нибудь в ответ. Сделал бы громко. А сейчас… я просто убрал их. Написал письмо. Сказал, что исправлюсь пере выпущу с цензурой . Он повернул голову, посмотрел на нее. В его глазах была та самая усталость, которую он так долго прятал. — Я чувствую себя… предателем. Сам себя предал. Понимаешь? Соня подняла руку, коснулась его щеки. Пальцами провела по скуле, по той линии, где напряжение держалось все эти дни. — Ты не предал, — сказала она тихо. — Ты устал. Это разные вещи. — Соня, я удалил свои песни. Я — рэпер, который удалил свои песни. — Ты — человек, который не хочет потерять всё, что построил. Не хочет, чтобы твои концерты отменяли. Чтобы твое имя таскали по судам. Чтобы… — она чуть помедлила, — чтобы ты мог творить дальше. Он вздрогнул. Не от слов — от того, как она это сказала. Спокойно. Без надрыва. Просто фактом. — Я не хочу, чтобы это коснулось тебя, коснулось остольных песен— сказал он, и в его голосе вдруг прорезалось что-то острое, почти испуганное. — Если они решат, что я опасный, если начнут давить дальше… — Они уже давят, — перебила она мягко.  Она посмотрела ему прямо в глаза. В ее взгляде не было жалости — Соня никогда не была против творения Глеба. Было что-то другое. То самое, что он называл "гавань" — глубокой, спокойной, в которой можно утонуть, но из которой всегда выныриваешь живым. — В том, кто ты есть, когда никто не смотрит. Когда нет камер, нет судов, нет штрафов. Когда ты просто просыпаешься утром и смотришь в потолок. Ты остался тем же? Или ты стал кем-то другим? Он молчал долго. Так долго, что Соня почти услышала, как тикают часы на кухне. — Тем же, — сказал он наконец. — Я остался тем же. — Тогда что изменилось? Треки? Но "дико, например" — это не бумажка с нотами. Это вот здесь, — она коснулась его груди, там, где под футболкой прятался голубь с нимбом и распахнутые челюсти. — И здесь, — провела пальцем по его животу, где под тканью был выбит дятел Вуди. — И здесь. — Ее палец коснулся его виска. — Никто не может это стереть. Никакой суд. Никакой штраф. Никакой закон, который с первого марта. Глеб прикрыл глаза. Ее голос — тихий, ровный — работал как анестезия. Не убирал боль, но делал ее терпимой. — Ты гордишься мной? — спросил он неожиданно, и в этом вопросе было что-то почти детское, беззащитное, что она слышала, наверное, всего несколько раз за все их годы. — Ты серьезно? — Серьезно Сонь. Соня на секунду задумалась. Потом поднялась с пола, села на подлокотник кресла, обхватила его лицо ладонями — маленькими, бледными, с длинными пальцами — и посмотрела сверху вниз. — Я горжусь не тем, что ты убрал треки. Я горжусь тем, что ты не сломался. Тем, что ты пришел домой. Тем, что ты говоришь со мной, а не молчишь три дня, как в прошлый раз. Тем, что ты — это ты, даже когда тебе говорят, что быть тобой — неправильно, Я горжусь тобой каждый день. Он усмехнулся, но на этот раз иначе. В усмешке проступило что-то живое. — Ты говоришь это,мне приятно. — Я жена твоя буду говорить, — ответила она серьезно. — И я говорю это не потому, что должна. А потому, что это правда. — Соня, — перебил он, и в его голосе прорезалась хрипотца, которую она знала слишком хорошо. — Ты сейчас расплачешься? — Нет, — ответила она, хотя глаза уже блестели. — Это ты у нас плакса. — Я не плакса я злой и страшный . — Ты не страшный а серьезный милый мой. Она рассмеялась — тихо. Глеб выдохнул. Длинно, шумно, как выдыхают, когда наконец разрешают себе отпустить. — Восемьдесят тысяч, — повторил он, но теперь это звучало иначе. Не как приговор, а как цифра. — Заплатим, — сказала Соня просто. — Это не двадцать миллионов, как в прошлый раз с лейблом. Он посмотрел на нее и впервые за этот вечер улыбнулся — не усмехнулся, не скривился, а именно улыбнулся. Уголками губ, тем краем, который она научилась различать в первый месяц. — Ты удивительная, — сказал он. — Ты просто… моя. — А ты мой, — ответила она, вставая и протягивая ему руку. — Пойдем. Я сделаю чай. Он взял ее руку, ладонь утонула в его большой, татуированной, но он держал ее так осторожно.Они пошли на кухню. Глеб сел за стол, а Соня включила чайник, достала любимую кружку — ту, на которой он когда-то сам нарисовал маркером смайлик, кривой и смешной. — Глеб, — сказала она, не оборачиваясь. — М? — Ты справишься. Знаешь почему? — Почему? Она обернулась, оперлась спиной о столешницу, сложила руки на груди. В бежевом топе, с распущенными волосами, с этой своей спокойной улыбкой, она выглядела так, будто держит в руках нити всего мира. — Потому что ты уже справился. Ты пришел домой. Ты сказал мне. Ты не остался один. Это и есть главное. А треки… треки можно переписать. Или попробовать обойти систему . Или сделать новые. Но ты — это не треки. Ты — это тот, кто сидит за моим столом и ждет, пока я сделаю ему чай, хотя вчера говорил, что ему надоела. Он фыркнул, но не стал спорить. Чайник закипел. Соня залила кипяток, поставила кружку перед ним, села напротив. — Что теперь будет? — спросил он, обхватывая кружку ладонями. — Не знаю, — честно ответила она. — Но мы будем здесь. Я буду здесь с тобой и не важно что будешь делать я все равно буду рядом. Он посмотрел на нее поверх кружки. В кухне было тихо, только часы тикали где-то в коридоре. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что не сказала "я же говорила". Или "надо было быть осторожнее". Или… — Глеб. — Она накрыла его руку своей. — Я никогда этого не скажу. Потому что быть осторожным — это не про тебя. А я люблю тебя именно таким. Со всеми твоими треками, исками, штрафами и этим твоим дурацким поведением. Он рассмеялся. Настоящим смехом, тем, который она слышала в самые светлые их утра. Он отпил чай, поставил кружку. — Соня. — М? — Можно рано мы сегодня ляжем? — Конечно. — И можно я обниму тебя и не отпущу до завтра? Она посмотрела на него — на этого высокого, татуированного мужчин, который сейчас выглядел таким уставшим и таким своим — и кивнула. — Можно. Но сначала выпей чай. Он послушно взял кружку. За окном темнело, в кухне горел теплый свет, и Соня смотрела на мужа и думала о том, что штраф в восемьдесят тысяч — это просто бумажка. А настоящая жизнь — вот она. Здесь. За столом. С чаем с корицей, который он все-таки выпьет, хотя вчера говорил, что надоело. Потому что любить — это не когда тебе всегда удобно.Это когда ты выбираешь человека таким, какой он есть со всему исками, тату и дурацким характер.