я видел мир в её глазах

Люди одиноки, потому что вместо мостов они строят стены. Лец С.Е Человеку свойственно погружаться в свой внутренний мир. В своё внутреннее я, ведь это является основной составляющей нашей жизни. Нет ничего важнее осознания того, что ты понимаешь себя, а понять себя — значит научиться гармонировать в себе плохое и хорошее, чётко понимать — что главное, а что второстепенное. Иной раз люди пренебрегают этим, часто ссылаясь на посредственные мысли о бытие и о том, что к конечному итогу своего существования невозможно прийти. Человечество вводят в заблуждения мыслями о том, что самое главное в жизни — найти своего человека. Будь то вторая половинка или хороший друг. Но никто никогда не признает, что главное — найти в этом мире себя. Найти и не потерять. Хранить в себе маленькие крупинки надежды, заботы, доброты, любви. Быть счастливым, честным, откровенным — с собой. Уметь сохранить в себе трезвость ума, смочь вовремя остановиться, выплеснуть эмоции, взять себя в руки и продолжить идти дальше. Ведь только нам самим свойственно перебороть внутри ураганы, потопы и цунами чувств. К вам притягивается и от вас исходит только то, что соответствует вашему внутреннему состоянию, — слова, сказанные немецким писателем Экхартом Толле, засели в подсознании Дамиано Давида настолько крепко, что до невозможности казалось бессмысленным. Нет, они не были бессмысленными, потому что он осознавал грань человеческих чувств и эмоций слишком хорошо. Он считывал эмоции людей по одному лишь изгибу губ или по положению бровей. Ему всегда казалось, что человеческие эмоции схожи с книгами, от которых невозможно оторваться. В его случае это были классические произведения, тонкие и изящные в своём написание, будоражащие подсознание и придающие остроту чувств. Возможно, именно это увлечение классической литературы пробудило в нём огненное желание считывать эмоции на лицах прохожих, друзей, родителей, кого угодно — ведь это всегда казалось ему неимоверно интересным и познавательным. Дамиано часто мог выбраться на улицу, с пачкой дешевых сигарет в кармане и с затрёпанным романом Гюго в руках, сесть на неприметной деревянной лавочке в излюбленном парке почти в самом центре Рима — и… читать. Вот так просто! Курить одну за одной, растворяясь в едком сером дыму, трепетно переворачивать зачитанные до дыр страницы, потом откладывать книжонку в сторону и наблюдать за прохожими. Это казалось таким сумасшествием, что он часто сравнивал себя с антигероем, который вычисляет свою новую жертву. Ему нужны были эти разрядки в виде одиночества и чтения. Зачастую, в такие моменты его брало вдохновение, окутывая своими цепями. Тогда Дамиано находил карандаш и черкал предложения в конце книги, хмурясь, постукивая ногой по асфальту, каждый раз пропуская мимо себя глухие удары собственного сердца и желания перевернуть этот мир к чертям. Несчастным или счастливым человека делают только его мысли, а не внешние обстоятельства. Управляя своими мыслями, он управляет своим счастьем. Дамиано, будучи с самого рождения излишне чувствительным, страдал от собственного переизбытка копившихся чувств. Эмоциональность, вспыльчивость, порывистость, темпераментность, пылкость — всё это составляющие его характера. Он мог противоречить сам себе и вместо веселых и задорных шуточек с друзьями — наносить на своё лицо маску, сотканную или холода, хотя это с точностью не было его настоящей сущностью. Дамиано думал, что таким способом мог отгородиться от внутренних конфликтов, переживаний и излишней чувствительности. Но когда понимал, что это полный бред и самовнушение — становился самим собой, не скрывал бушующие внутри него эмоции и продолжал шутить, улыбаться и смеяться, плакать и раздражаться. Но, как это свойственно всем людям, вместе с частыми приходами Веселья и Смеха — Дамиано продолжали навещать Печаль и Грусть, обволакивая его невидимыми нитями своих щупалец. Они — неизменное составляющие его жизни, точно также как и положительные эмоции. Без них он бы не смог прочувствовать ту или иную песню, проникнуться смыслом прочитанной фразы, почувствовать суть существования, и просто не смог бы быть тем, кем является. Он позволял Печали и Грусти уводить себя в их распоряжение, прекрасно понимая, что без проблем сможет выбраться из этого состояния. Полезный опыт — никак иначе. Важным в эти моменты было время — время, которое текло сквозь пальцы, как бьющая из-под камня вода. Печаль и Грусть могли увлекать его неделями, а могли отпустить через пару дней. В это время он закрывался дома или гулял по ночному Риму, освещенному множеством разноцветных фонарей, где по улицам проносятся старенькие песни из радиоприёмников, а в нос ударяет сладкий запах цветов или дневной выпечки, которую за весь день так и не перебили другие ароматы. Дамиано продолжал задумчиво вглядываться в лица незнакомцев, вот только уже не пытаясь считать их эмоции. В такие дни ему было важно понять себя, чем других. В тот день погода стояла ясная: солнце било своими лучами невероятно сильно, а ведь на улице был уже конец октября. Целый день он наблюдал со своего окна за нелепо играющими во дворе мальчишками, держал в зубах сигареты и выпивал крепко заваренный кофе, который накануне подарила Виктория. Он знал, что им нужно репетировать к предстоящему выступлению, но с нахлынувшей хандрой ничего не мог поделать. Его глаза в отражении запыленного зеркала казались тусклыми и блеклыми. Дамиано совсем не узнавал собственное лицо с заметными кругами под глазами, впалыми щеками и отсутствующей улыбкой. — Ты можешь грустить сколько угодно, но никогда не забывай — нужно вовремя выйти из этого состояния. Так говорила мама, когда ему, двенадцатилетнему мальчугану, с постоянной усмешкой в глазах и желанием постичь невозможное — первый раз в жизни отказала в прогулке девчонка. Тогда он думал, что это конец света. Гулять по главной площади Рима — удовольствие для души. Бальзам, который растекается медленно, но верно. Он жил тут всю жизнь, но с каждым разом, словно зачарованный, рассматривал Площадь Республики. Архитектурные здания вызывали в нём трепет, и Дамиано, останавливаясь в сторонке, чуть дальше толп туристов, закуривал и фотографировал очередное здание. И пускай в его телефоне таких фотографий было достаточно много, Давид делал это всегда, как только появлялся тут. Может кто-то и мог подумать, что этот парень с потухшим взглядом, хмурым и ожесточившимся лицом, слегка ссутулившийся — одинок. Но эта была ложь, и до правды было нескончаемо далеко. Он не был одинок, а одиночество считал одним из наивысших чувств человека. Дамиано шёл не спеша, смакуя во рту кончик сигареты, параллельно выдыхая горький дым через нос. Проходя через узкие улочки с маленькими магазинчиками, и стоящими близко друг к другу домами, Дамиано Давид блуждал глазами по разным тусклым вывескам: цветы, ремонт обуви, одежда, парфюмерия. Время близилось к полуночи, и он четко помнил, как в тот день ощущал неимоверную тоску по чему-то такому, что смогло бы зацепить его душу. Напротив закрытой оранжерее с множеством цветов, которые виднелись сквозь прозрачное стекло с мелкими вывесками, находился двухэтажный жёлтый дом, с кричащей неоново-зеленой вывеской «Teatro d'ira». Дамиано сплюнул, прежде чем наткнуться на увесистый белый плакат, с не более кричащими словами. Сегодня для вас выступает наша незаменимая артистка, сумевшая покорить несколько десятков сердец своими выступлениями — Каролина Серро. Он повёл плечами назад, прежде чем ноги его не понесли к массивной черной двери, пройдя через которую вся его жизнь разделиться на до и после. Чёрное и белое. Хорошее и плохое. Дамиано, перед тем как зайти в здание, еще раз огляделся, словно за ним могли следить, и, дотронувшись до холодной металлической ручки, сделал несколько шагов. Его встретил приятный гул людей где-то дальше, а ноги Дамиано продолжили ступать по деревянному паркету, который предательски начал скрипеть. — Сеньор, — поприветствовал его мужчина в чёрном фраке с бутылкой шампанского в руках, как только Дамиано шагнул в просторный зал. — Прошу вас. В зале было темно, лишь прожектора около небольшой сцены освещали собравшихся зрителей. Он заметил черные дубовые столы, за которыми сидели и сеньоры и сеньориты, носом почуял запах хорошего табака и алкоголя. Кажется, коньяк. Он поёжился. Продолжил стоять на месте, пока официант ещё раз не показал ему на свободный столик в конце зала. Всё это казалось ему странной идеей — посетить совершенно незнакомое место, сесть за стол и ждать что-то. Но в то же время адреналин в крови у него зашкаливал и требовал продолжения. Тут в действительности была атмосфера… спокойствия. Да, спокойствия, которого ищут спустя долгий рабочий день, спустя неудачные попытки добиться чего-то, спустя нескончаемое желание узнать себя. Он аккуратно сел, складывая руки на столе. Но не преставал хмурить брови и поглядывать на других людей. Что-то было в них, определенно. Помимо запаха коньяка, сигарет и спокойствия, Дамиано на себе ощущал их усталость и желание, наконец-таки отпустить эту усталость. Они словно ждали чего-то. Или кого-то. Он кинул взгляд на пустующую сцену. Стойка с микрофоном и фортепьяно — больше там ничего не было. А люди продолжали тихо перешептываться, делиться своими проблемами и мечтами. Дамиано понял — тут никто ни с кем не знаком. Возможно, и от этого всем этим людям легче выпаливать друг другу то, что тяготит душу. Выложить всё как наяву незнакомцу — проще, чем сказать слова «я люблю тебя» дорогому человеку. Несколько минут он провёл в полной бдительности, скрестив ноги под столом. Официант поставил перед ним стопку с коньяком. Дамиано выпил, закурил, спиной облокотившись о спинку деревянного стула и замер, когда на стену не спеша вышла девушка. Кажется, она была самой прекрасной из тех, которые ему когда-либо встречались. Осанка её была превосходно вычерчена, что являлось доказательством того, что девушка обладает невероятным внутренним стержнем. Дамиано рассматривал, кажется, тысячу лет, изгиб её загоревших рук и шеи, на которой блестели жемчужины, красиво переливаясь с прожекторами. Со своего места он рассмотрел россыпь мелких родинок на руках и в зоне декольте, когда девушка склонилась перед публикой в поклоне. Глаза её — яркие, горящие огнём. Кажется, зелёные, но это было не важно, ведь они — горели. Горели настоящим. Горели от того, что она — здесь и сейчас, стоит напротив людей, которые за короткое время полюбили её. Дамиано склонил голову набок, глазами продолжая рассматривать каждую мелочь в ней. Волосы, цвета утреннего солнца, заставили в его душе что-то перевернуться. Это что-то с грохотом упало у него внутри, и Давид с усилием проглотил скопившийся ком в горле, пока она приподнимала уголки алых губ, обнажая ровные белые зубы. Девушка пробегалась своими глазами по каждому, словно благодаря их за то, что они пришли. И когда глаза её столкнулись с взглядом Дамиано, он почувствовал тремор в руках. Она, черт возьми, невероятно красива. Красива так, что ему в ту секунду захотелось выть от собственного непонимания. Прекрасна, обворожительна, чертовски притягивающая в своём почти облегающем тёмно-синем платье — выглядит, словно восходящая голливудская звезда. С приподнятым подбородком, блеском в глазах, улыбкой на прекрасных губах и исходящей сильной энергией — она обхватывает пальцами микрофон и начинает говорить. Он не помнил, что именно тогда она говорила, но это было неважно. Её голос — услада для ушей. Тонкий, пробирающий насквозь нитками спокойствия, заставляющий поверить ей. И он почувствовал себя марионеткой в её руках, даже если бы она сказала ему спрыгнуть с высотки — он сделал бы это. Слова её лились словно мёд, мягко и спокойно отзываясь в зале, и просачиваясь сквозь других людей. Они, как и Дамиано, заворожено слушали её. Её светлые волосы волнами спадали на плечи, жемчуг на шее блестел, а слова сливались с теплотой — Дамиано Давид, как глупый мальчишка слушал совершенно незнакомую ему девушку и осознавал, что прекраснее создания он не встречал. — Она чудесна, — донеслось до него с другого стола. Он согласился бы тысячу раз, но голос осип и не поддавался мозгу. Девушка начала читать стихи. Читать так, словно они — её жизнь. Её страдания, боль, любовь, ненависть. Словно они — она сама. Прожектора отсвечивал лишь на её силуэт, склонившийся над микрофоном. Эмоции сменялись одна за одной. Тонкие брови хмурились, взметались кверху, потом резко замирали в одном положении. Губы кривила усмешка, а потом изящная улыбка или страдальческий изгиб уголков губ. А глаза — ох, эти глаза! — светились, искрились, передавали всю суть человечества, — он точно это понял, — проникали вглубь каждой сидящей души здесь. И нет ничего другого. Кроме неё — прекрасного человеческого создания. И кроме стихов мировых поэтов и авторов. Дамиано слушал, как изящно она сочетает в каждом стихотворении разные эмоции. Как низко звучит её голос, когда она читает раскаяние, как радостно играются нотки веселья в стихотворении о природе, как сильно меняется голос, когда речь идёт о любви. Неважно, счастливой или нет. Она тонко чувствует каждое стихотворение, чётко ощущает все спектры эмоций, которые нужно передать зрителям. Играет на интонациях, на плавных жестах, на прекрасно очерченном профиле её виднеются несколько слезинок, когда ситуация того требует. Когда её тонкие пальцы, усыпанные несколькими кольцами, коснулись аккуратных клавиш фортепьяно — Дамиано понял, что всё, что он считал прекрасным и красивым в девушках — ложь. Она присела на специальный табурет, и подушечки пальцев её плавно и не спеша двигались по клавишам. Мелодия была тихая, спокойна. Умиротворяющая. Точь в точь подходящая под облик прекрасной девушки. Она начала читать старые романсы, на лице её по-прежнему отражались разные спектры эмоций, словно она — самая главная актриса в этой Вселенной. Впрочем, для Давида она в действительности в такие моменты была самым загадочным, скрытым и чувствительным человеком. Она превращалась в сицилийскую девушку, сочетавшую в себе провансальские и византийские культуры, показывая свою почётность надменным выражением лица, величественными жестами и глубоким проницательным взглядом. Тёмно-синее платье игралось с переливами прожекторов, и каждый раз, проходя вдоль сцены, девушка наклонялась, внимательно хлопая длинными ресницами, и одной рукой подгибая край платья — величественно улыбалась. Давала понять — тут все в её власти. Она сияньем со звездою схожа, премногой добродетелью гордится, а улыбнется – станет столь пригожа, что роза красотой ее затмится! * Её лицо пылало детской невинность, сияло и становилось мягче, когда девушка читала «Ангелоподобное творенье» Лапо Джанни **. Жемчуг на шее только прибавлял сияние её образу, словно возвышал в ней то детское и наивное, что осталось в нас с глубокого детства. Её губы сразу казались мягче и больше, словно у новорожденного малыша, блеск в глазах ни переставал угасать, но появлялось впечатление, что в этих бездонных зеленных океанах появлялся наивный детский испуг. Потом душа, оправившись отчасти, вскричала: «Что ж ты, сердце, не на месте? иль умерло? – не разберу, признаться!» Дамиано с замиранием подмечал, как её голос схож с ангельскими песнями, мягкими и обволакивающими. Пускай он и не знал, как поют ангелы, и даже как они выглядят, но этот вечер убедил Дамиано в том, что эта девушка — подобие чего-то невозможного, до жути прекрасного и вселяющего доверие. Он верил ей, пока девушка рассказывал стихи, поэмы, баллады — верил, как и все остальные, собравшиеся здесь, в непонятном здании, где воздух пронизан запахом крепкого табака, а на каждом столе стоит несколько бутылок крепкого алкоголя. Она читала великую Кармен Умберто Саба***, так, как никто никогда не смог бы исполнить. Она жила в этой роли, словно сама является главным героем. Читала чувственно, прикладывая пальцы к губам, играясь голосом, то кричала, то шепот её доносился почти до костей зрителей. Она взирала голову к темному потолку, словно молилась, грудь её дрожала от испытанных эмоций, а в зале царила полная тишина — тишина, которая была для неё всем. Её слушали, внимали красивый облик, словами её залечивали душевные раны и излечивались от дневной усталости. Наедине с печалями моими, без битв и передышек между ними и без твоей жестокости шальной, в себе не смог я от тебя укрыться, и мнилось мне, что я — убийца, что я убил тебя, чтобы упиться слезами и раскаянья не знать. Он видел страсть в её глазах, когда с мягких губ сыпались стихи о сильной любви. Страсть — пылающую, почти обжигающую. С сильным изменением в голосе, тогда он звучал смело, проникновенно, до мурашек в органах. Звучал низко, обнажая все прелести человеческой души. Она дышала тяжело, пока слова её лились в зал. И Дамиано мог поклясться, никогда в жизни обычные стихотворения, прозы, баллады — не вызывали в нём столько внутренних ураганов. Девушка медленно, словно дикое животное, крутила головой, бегая глазами по каждому. Обжигала своим присутствием. И к тебе, как прежде, влюблена, покорна, Скоро, мой желанный, я приду опять, На лицо в смущеньи шелк волос наброшу И тебя о ласке буду умолять.**** В последней исповеди этого вечера, Дамиано заметил в её глазах самую настоящую печаль. Печаль, которую люди часто скрывают глубоко в себе, но глаза ведь зеркало души, и выдают их с самыми страшными секретами. Печаль, пробивающую до глубины души. Терзающую, молящую. А в голосе проскальзывала мольба. Самая настоящая. Словно просила Бога о чём-то личном, сокровенном, приподняв голову кверху, двумя руками обхватив микрофон, прижатый к вздымающийся груди. И глаза её тогда были лишены блеска, будто бы зеленые леса в них лишились солнца. Дамиано тяжело дышал, слушая последний на этот вечер стих. Он думал, что хочет прикоснуться к её волосам, к алым щекам, хрупким пальцам. Дамиано был уверен — это не пройдёт через время. Прежде чем придешь ты Дай мне три красных розы Прежде чем придешь ты Дай мне большой наперсток Мне нужно заштопать сердце И долготерпение дай мне Размером с любви холстину Прежде чем придешь ты Дай ногой по стене напротив Ибо за ней соглядатай И он любовь мою видел Прежде чем придешь ты Дверь притвори беззвучно А если я буду плакать Кликни лучшие скрипки Прежде чем придешь ты Скажи что уже уходишь Ибо себя страшусь я И прежде чем прочь уйдешь ты Не нужно со мной прощаться Ибо мне жить недолго.***** Он не сразу понял, что в зале включили свет. Сидел, всё также плотно сомкнув руки на столе, и слушал собственные глухие удары сердца. Несколько кульбитов пропустило оно, прежде чем Давид заметил, как люди поочерёдно стали подходить к ней, смотря снизу вверх, на её смущающиеся лицо, на яркую улыбку и, — вот опять! — горящие глаза. Они говорили ей что-то, и та в свою очередь нагибалась, жала руки людям и даже расписывалась на оборванных клочках. — Каролина, как и всегда, просто шикарна! — Я жду каждый вторник, чтобы опять послушать её. — Lei fa arte!****** Дамиано слушал говор проходивших мимо него людей. Не переставая наблюдать за тем, как Каролина изящно и с большим блеском в глазах разговаривает с пожилой сеньорой. Девушка, слегка присев, поджимает губы и улыбается, а волосы её волнами спадают на плечи и грудь, отчего Дамиано хочется их поправить, лишь бы они не мешали разговору. Он не сразу заметил несколько букетов, которые были прижаты к ней. Кажется, розы и тюльпаны. Да. Тюльпаны, желтого и красного цвета, почему-то в его груди начинало разгораться бешенство. Он хотел, чтобы она прижимала к себе его цветы, и чтобы радовалось только тому, что дарит ей он. Каролина заслуживает всех цветов мира. И даже больше. В тот вечер Дамиано так и не смог познакомиться с ней лично, так и продолжая сидеть, как полный кретин. Сидеть и смотреть за тем, как люди постепенно уходят, а Каролина, слегка ссутулившись, потирая запястье и в последний раз бросая короткий взгляд на него — уходит, оставляя Дамиано с пылающим жаром внутри. Одно он знал точно: Каролина выступает тут каждый вторник, а это значит, что каждый вторник он сможет погружаться в её атмосферу. В атмосферу, которую Каролина создаёт одним лишь присутствием, одним лишь голосом! Последующую неделю он находился рядом с Викторией, Томасом и Итаном, но и словом не обмолвился о том, что повстречал прекраснейшего человека, которого только могло создать человечество. Это было чем-то личным, интимным, тем, чем он не смог бы поделиться, стоя на краю пропасти. Потому что ему было важно сохранить её внутри себя. Впечатать каждую интонацию её голоса у себя в груди; запомнить мягкие черты лица и переливающийся блеск зеленеющих глаз. Просто, черт возьми, впитать её в себя! Семь дней прекрасный облик Каролины не выходил из головы Дамиано. Он и не противился этому, наоборот, сладостно тянул эти моменты, когда перед глазами вставал её образ: стойкий, величественный, когда в ушах звучал её голос, Дамиано напрягался, потому что не хотел отпускать её из головы. Как бы странно это не звучало, но он видел её единожды, и это стало для него собственной точкой отсчета. Стартом. Пускай Дамиано до конца не понимал, что будет дальше, но приятная дрожь, каждый раз проходящая по телу от воспоминаний о Каролине — убеждали его, что всё не просто так. Дни до вторника тянулись медленно, скучно и тягуче. Дамиано брал в руки карандаш, черкал слова и словосочетания, писал, думал, размышлял. Мысли крутились в его голову, разные-разные. Он курил больше, затягивался горьким дымом сильнее. Глазами впивался в выдыхающие серые облака и вспоминал то, как его сердце пробивало глухие кульбиты, когда она улыбалась. И Дамиано хотел испытывать это чаще. Спустя долгое и тягучее время наступил долгожданный вторник, и Дамиано, словно нашкодивший мальчуган, крался по, уже знакомой улочке, оглядываясь назад, будто за ним могли следить. В его руках был букет бежевых лилий, аккуратно собранных в темно-синий специальный материал. Почему-то именно эти цветы вызвали в нём трепет, и желание увидеть эти лилии в её прелестных руках. Уже садясь за знакомый стол, Дамиано с точностью заметил, что сегодня людей было больше. Он бережно уложил букет на стол, достал пачку сигарет, и закурил, плавным движением руки зачёсывая темные волосы назад. Ждал. Ждал, пока его внутренности вновь начнут переворачиваться. Ждал, пока сердце вновь будет пробивать глухие удары. Во второй вторник на ней было бордовое переливающееся при свете прожекторов платье, с большим вырезом на спине. И, каждый раз, когда Каролина разворачивалась, он с замиранием прочерчивал глазами линии по её голой спине. Её кожа напоминала ему теплое молоко: он был уверен, что, прикоснувшись к Каролине, пальцы его не захотят расстаться с теплотой её тела. Каролина изящно ходила по маленькой сцене, безукоризненно играла на фортепьяно незаурядные мелодии, которых украшали пьесы. Играла с публикой, заманивала их в свои сети, погружала в свой мир. Отвлекала каждого человека от личных проблем, переживаний, словно забирая у них всю боль, в ответ получая восторженные взгляды и аплодисменты. Она впускала чужую боль себе в сердце. Теперь её волосы были уложены в высокий пучок, лишь несколько накрученных прядей свисали у длинных ресниц и сверкающих зеленых глаз. В ней присутствовала то женское начало, которое вовлекает своей мощной энергетикой всех остальных. В ней была грация, которая свойственна далеко не всем женщинам. И, зачастую, большинство женщин в нашем мире притворяются. Притворство заключается в поддельной грации, чтобы увлечь мужчину; в поддельных улыбках и жестах; в поддельных словах и взглядах. В Каролине же не было ничего притворного, так казалось Дамиано, когда он слушал её речи. Каролина была похожа на сошедшую с неба звезду. Яркую, нетронутую, честную, готовую впитывать беды людей, чтобы помочь им. Она той прелестью облечена высокой, Что, если ласковый кому дарит поклон, Трепещет млея тот, не молвит слова он, И слишком смелое роняет долу око. При первом шепоте хвалы — ее уж нет: Ей скромность служит дивною одеждой, Как будто б лучшею прекрасною надеждой Она нисходит с неба в этот свет. Такую чувствую в душе моей усладу, Когда смотрю на чудный светлый взгляд, Что выше всех она испытанных отрад!.. Улыбкой кротости и милости любовной Прекрасные уста красавицы дарят… Душе моей они, прощаясь, говорят: «Томись и млей тоской по мне безмолвной…»******* Ему думалось, что Каролина читает все стихи про себя, потому что каждый раз она вживалась в образ, и создавалось ощущение, что все стихи в мире были созданы и написаны лишь для неё. В безмолвном молчании он провёл с ней четыре вторника, каждый раз даря по букету бежевых лилий. Дамиано угнетало чувство того, что он не может заговорить с ней. Душило собственное бессилие. Но в то же время парень понимал, что ему и этого достаточно — каждый вторник наблюдать за тем, как она увлекает его в свои потайные мечты и надежды. Он уже не замечал остальных людей, что также как и он собирались здесь каждый вторник. Для него не существовали цветы других зрителей, что Каролина прижимала к себе не так сильно, как его лилии. Теперь она уже бросала долгие взгляды на его темную фигуру в конце зала, иногда задерживаясь, читая, будто, специально для него. Иногда убегая зелеными глазами сразу же, как только встретиться с его — темными, вовлекающими в свой мир. В тот вечер, когда они впервые обмолвились, на ней был замечательный бирюзовый костюм с поднятым воротником и распущенные до лопаток светлые волосы. На подкрашенных алых губах играла улыбка, и прелестные зеленеющие глаза благодарили в ответ каждого, кто пришёл сюда, — когда Дамиано, в очередной раз протянул ей букет, она коснулась его холодных пальцев и поджав губы, мягко улыбнулась. Он понял, что сегодня не сможет больше терпеть своего же стеснения. Подождал, пока все собравшиеся уйдут, строго осматривая глазами последних уходящих. Поправил свой клетчатый костюм, заказал у официанта бутылку вина и два бокала, словно заранее знал, что она непременно останется с ним. Закурил, присев на стул. Стал ждать. А в голове его не утихали маленькие демоны. Ему жутко хотелось просто поговорить с ней. Окатить её словами похвалы и осыпать комплиментами. Она появилась, как появляются ангелы в конце тоннеля. Залитая подцветкой, с букетами в руках, небольшой свисающей сумочкой на плече и с растерянным взглядом. Первый раз их глаза были настолько сильно прикованы друг к другу. Каролина, без лишних слов, будто бы прекрасно знала, что ждёт он именно её — подошла к столу, мягко улыбнулась и присела. Подошедший официант забрал у неё букеты, чтобы те не мешались. Между ними повисла пауза, сквозь которую он отчетливо ощутил пробивающиеся глухие удары его и её сердца. От Каролины пахло умиротворением и сладостью. Этот запах не был похож на парфюмерное производство, совсем нет. Словно она была истинной обладательницей сладкого и манящего. — Спасибо за лилии, — и голос её звучал спокойно, не нагнетая. — Знал, что Вам они понравятся. — Любые цветы — радость для меня. — Вы просто превосходны. Его слова были настолько честными и правдивыми, что от собственного голоса Дамиано едва ли уловил себя на мысли, что выглядит как мальчишка. — Как Вас зовут? — она, словно и не обратив внимание на его комплимент, продолжила говорить спокойно, разборчиво. — Дамиано. — Очень приятно, Дамиано, — она улыбнулась, протягивая ему руку. Коснувшись, он испытал подобие взлёту в Космос. Дамиано не ошибся, руки её, и кожа в частности, были мягкими, словно шёлковыми. В тот вечер они говорили друг с другом, дольше, чем полагается на первом свидании. Каролина вела себя достойно, приветливо и доброжелательно. Внимательно слушала рассказы Дамиано, черпала его слова, оставляя у себя внутри, хмурила аккуратные брови, улыбалась, предоставляя ему прекрасную возможность насладиться красивым изгибом губ. Её манера общения поражала его. Словно девушка не жила в двадцать первом веке, а прямиком сбежала из девятнадцатого. Она казалась ему лебедем, плавающим в кристально-чистом озере. С приподнятым подбородком, мягким заливистым смехом, нежным голосом и обворожительно-красивыми глазами. Осанка её за весь этот вечер была непристойно прямой, будто в спине вместо позвоночника стоял кол. Но это создавало ощущение, будто бы она — наследница аристократического рода. Дамиано чувствовал, что она не играет. Ни строит из себя невинную и светлую. Он чувствовал, что это — она настоящая. Они не обменялись телефонами, но Каролина пообещала, следующий вечер вторника подарит ему вновь. Так и было. И следующий, и последующий. На протяжении месяца они оставались после её выступлений, выпивали по бутылке вина и делились своими жизнями, словно это было что-то такое тайное и желанное только для них. Никто из них не нарушал личные границы, прекрасно понимая, что это лишнее. Дамиано чувствовал, что ему не хватало это — не хватало человека, ради которого он смог бы бросить всё, и преподнести весь мир к её ногам. Коралина заслуживала этого. Безусловно. Такое случается, когда два одиноких человека, скитавшихся в мире остальных людей, вот-вот обретают надежду на то, что их сердце постепенно заполняется чем-то теплым и приятным. — Любовь умирает от усталость, а хранит её — забвение. Она говорила умные вещи, каждый раз поражая Дамиано своей начитанностью и грамотностью. Иногда в его голове закрадывались мысли о том, что за её плечами тяжелая жизнь, но такие мысли он терпеть не мог. — Почему именно это? Почему ты решила выступать в этом… здании? Тебя бы могло ждать великое будущее. — Это была мечта моей мамы, — спокойно отвечала Каролина, постукивая пальцами по столу. — Она была поэтессой, поэтому я не могла вот так вот бросить это дело. Он слушал её рассказы о детстве, о первой любви, смешные школьные повествования, но каждый раз почему-то замечал, что воспоминания прошлого отображается в её глазах еле уловимой болью. Она рассказывала ему то, что желала нужным, и Дамиано тоже это прекрасно понимал, не давил на неё, слушал и внимал то, что она сама хочет говорить. Из их разговора он узнал то, что она боится воды, но её заветная мечта — искупаться в открытом море. Она любит наблюдать за тем, как волны бьют о причал, но даже под смертным приговором не заставит себя сделать шаг к воде. Дамиано видел, что ей тяжело про это говорить, и старался не наседать на неё. — Прошлое всегда с нами, оно ждет, чтобы перевернуть настоящее. — Но ведь от прошлого можно скрыться. — И бежать, словно провинившийся ребенок? — тогда он в первый раз услышал в её голосе хмурость. — Разве что принимать то, что есть. — Тогда бы у всех людей были несчастные судьбы. Тогда она промолчала, но Дамиано уловил усталость в её глазах. С каждой встречей Давид не сомневался — он хотел быть рядом с ней сильнее обычного влечения. Когда в её глазах мелькали усталость или страх, ему хотелось укрыть её от всех бед, которые когда-то могли на неё свалиться. Когда она измученно выдвигала грустные теории или факты, Дамиано хотел опровергать их своими поступками и показать Каролине — что жизнь, на самом-то деле, прекрасна! Он бы достал с ночного неба тысячу звёзд, но она строила между ними прочные стены. В один из таких дней, когда лицо Каролины вновь настигла гримаса волнения и безмятежной усталости, в груди у Дамиано что-то взорвалось. — Послушай, ты — самая необыкновенная из тех девушек, которых я когда-либо встречал. Ты вовлекаешь людей в свою сказку. Ты способна перевернуть этот грёбаный мир, но когда я вижу тоску в твоих глазах — мои силы помочь тебе и быть рядом становятся в разы больше. Но каждый чёртов раз, ты отталкиваешь меня, и я не вправе осуждать тебя за это. Мне чертовски больно видеть в твоих глазах потухший огонь. Каролина молчала, и первый раз за все их встречи она не отрывала глаз от своих рук. Словно внутри у неё что-то разрывалось. Она терзалась. — Три года назад мне поставили тревожное расстройство личности, — всё также не отрывая проницательно зеленых глаз от рук, голос Каролины слегка подрагивал. — В любую минуту я могу сорваться, но тяга к искусству и литературе удерживают меня. Если я начинаю растворяться в чём-то или ком-то другом — у меня сносит голову, Дамиано. Люди, которые когда-то окружали меня — все оказывались лживыми предателями, и теперь я бережно обхожусь с собственными нервами, потому что, — ей богу! — чувствую, что осталось совсем не много. Он хотел было что-то сказать, но крепкая хватка Каролины заставила его прикусить язык. — Послушай, что я хочу сказать. Ты не представляешь, какого это — жить с пониманием того, что твоя нервная система надломлена так, что ни один супер-клей не в состоянии вернуть всё на прежние места. Мне прописывали таблетки, встречи с высококвалифицированными специалистами, я даже ходила в анонимный кружок, — Дамиано, кажется, первый раз за всё их проведенное время слышал столько откровений от неё. Но внешне девушка оставалась спокойной, лишь тени подрагивающих ресниц выдавали её волнение. — И когда я понимаю, что всё это не в силах мне помочь — ухожу с головой в стихи, прозы, романы. Потому что это — единственное, что держит меня на плаву. — Я мог бы быть с тобой, когда тебе тяжело. — Нет, — спокойно ответила она. — Все, кто когда-либо видел меня в отдалённых состояниях, сбегали. — Не стоит сравнивать меня с другими, Каролина, — настойчиво произнес он. — Я не могу не сравнивать, Дамиано, — устало прошептала она, склоняясь к нему и открывая вид на подрагивающие губы. — Я не смогу больше доверять. Доверие — то, что вышло из моей жизни уже давно. Я не позволю, чтобы ты слушал и видел, что происходит со мной дома, когда я закрываю окна и двери. Я не хочу, чтобы потом твоя жизнь сломалась. Дамиано, поражённый её словами и откровениями, слышал стук собственного сердца в ушах. Он ощущал тремор в своих руках, и подрагивающие губы Каролины вызывали в нём ужасную боль. Боль, которая просачивается между ними не спеша, аккуратно, безвольно скользя ужасными щупальцами по их нервным окончаниям. — Ничего не говори, — вновь, увидев то, как он хотел что-то сказать, Каролина прислонила свой палец к его губам и замерла. Между ними были жалкие несколько сантиметров. Стол, на котором покорно лежала пачка сигарет, букет и бутылка вина с бокалами. Их разделял этот стол, и Каролина преодолела расстояние между ними в долю секунды, своими дрожащими губами цепляясь за его — холодные, упругие и онемевшие. Он хотел было ухватиться за её лицо, прижать ближе, обнять, целовать — целовать так, чтобы она почувствовало то, что он сможет быть рядом; хотел прижать её к своей груди, не отпускать и позволять плакать столько, сколько ей было бы угодно. Но Каролина отстранилась от него также быстро, как и прильнула к губам. На её глазах поблескивали слёзы, а дрожащие руки снимали с шеи ожерелье из жемчуга. — Память, — с дрожью протягивая ему жемчужины, Каролина встаёт с места, и осанка её уже не такая стойкая, — память… обо мне, — голос хрипит, почти срывается, и Дамиано чувствует что что-то рушится в его сердце. Она подхватывает букет и, прежде чем уйти, осторожно благодарит его за подаренные цветы. Ушла. Молча. Не разворачиваясь. Только спустя время он будет винить себя за то, что не пошёл следом за ней. Но тогда у Дамиано в руках было её ожерелье, перед глазами плыли блики, а в сердце ощущалась болезненная пустота. Через три дня он узнал, что Каролина Серро покончила жизнь самоубийством. При каких обстоятельствах — оставалось загадкой. Долгое время внутри у Дамиано была пустота, сравнимая с болезненными ощущениями после ужасной травмы. Только если боль от травмы чувствуется физически, то эту боль он ощущал морально. Она била его под дых, скручивала органы в тугой ком и перекрывала доступ к дыхательным путям. Ему до чертиков в глазах не хватало услышать то, как она читает стихи, общается со зрителями, плавно играется с прожекторами в излюбленном зале. До посинения в пальцах он сжимал жемчужины, которые красиво украшали её шею, думая, что таким образом он сможет восстановить воспоминания о том, какая на ощупь её кожа. Воспоминания о ней кружились у Дамиано в голове. За эти недолгие встречи и посиделки, Каролина научила его многим вещам, пускай даже и не подозревала об этом. Она показала ему то, что через искусство можно пробить в человеке самые искренние эмоции. То, чем некоторые люди пренебрегают, на самом деле оказывается одним из прекраснейших созданий человечества. Каролина показала, насколько безгранично глубока бывает душа человека. Она забирала боль, страдания, усталость у чужих ей людей, в ответ согревала их своим волшебным умением воссоздать сказку из литературы и искусства. Она боролась со своим внутренний монстром, пускай и в конце поддалась его тисками. Но для него — Каролина сильный человек. Дамиано оставит миру память о Каролине. * Якопо да Лентини (1210-1260 гг.) — «Сапфиры, изумруды и алмазы…» ** Лапо Джанни «АНГЕЛОПОДОБНОЕ ТВОРЕНИЕ» *** Умберто Сабо (1883-1957 гг.) — «Кармен» **** Ада Негри (1870-1945 гг.) — «Всё же я изменю тебя» ***** Альда Мерини (1931-2009 гг.) — «Прежде чем придешь ты» ****** Она занимается искусством (итал.) ******* Данте Алигьери (1265-1321 гг.) — «Она той \прелестью облачена высокой…»