Последний

Прошло много лет, когда его город был почти уничтожен неизвестной силой. До сих пор неясно, было ли это божественное вмешательство, или же это люди, в погоне за властью и превосходством, погубили сами себя. Но теперь здесь нет никого. Лишь он один. Один во всем мире. Он брёл по проспекту, когда-то давно бурлящему жизнью, а теперь застывшему в мёртвой тишине, словно на кладбище. Город - колосс из бетона и стекла - раскинулся вокруг бесконечным лабиринтом теней. Высотки царапали небо, их окна, когда сверкавшие тысячами огоньков, теперь зияли чёрными провалами. Брошенные автомобили преграждали улицы: где-то такси с открытыми дверями, в другом месте - какой-то грузовик, опрокинувшийся и рассыпавший свой груз, и сотни личных машин с семейными наклейками на бамперах. И ни следа людей. Ни единого. Раньше, в вихре людской суеты, он ненавидел этот мегаполис. "Чертов ад, - бормотал он, протискиваясь сквозь толпу на платформе метро, где воздух пропитывался парфюмом и выхлопами. - Шум, давка, цены... Если бы все исчезли. Боже, как же это было бы круто. Брал бы, что хочу, ходил бы по крышам небоскрёбов, устраивал пиры в пентхаусах". Он мечтал о пустых улицах, где можно было бы наслаждаться жизнью. О Центральном парке без собак, бегунов и детей. О музеях, где только он один наслаждается произведениями искусства. Счастье? Конечно! Абсолютное, без компромиссов. Без соседей, сверлящих стены ранним утром. Первые дни после трагедии были именно такими. Он ворвался в супермаркет, где теперь все было бесплатным. Ночью взобрался на крышу одного из небоскребов. Город лежал у его ног - мерцающий огнями генераторов, которые он сам же и включил. Он чувствовал себя владыкой. Но город начал шептать. Поначалу тихо. Но на второй неделе одиночество прокралось в мелочи: он ел за столиком в пустом ресторане, и вилка звенела слишком громко. В пустом кинотеатре фильм показывался для пустых кресел, а смех героев резал, как нож. "Ничего, - отмахнулся он. - Я привыкну". Он заполнял дни: коллекционировал ключи от пустых квартир. Но далекое эхо отзывалось все громче. "Один.... один... один..." К концу первого месяца оно нарастало до шепота. Ночью в своей квартире он просыпается от тишины. "Привет? Кто-нибудь?" - звал он в темноту, и только гул холодильника был ему ответом. Утром он бродил по торговому переулку, рассматривая манекены. "Расскажи о погоде", - сказал он. Но они молчали, и пустота сжимала грудь. Он включал записи толпы из старых фильмов, но звук был фальшивым. Ничто не могло заменить настоящих людей. Одиночество росло, словно трещина в асфальте. Незаметно, но неумолимо. К концу третьего месяца оно ревело бурей. Город стал тюрьмой. Он метался по улицам, крича в переулки, надеясь услышать кого-то в ответ, но ветер разносил его голос, а эхо множило его, явно издеваясь. Ночью он ревел в подушку, слыша только свое хриплое дыхание. Воспоминания жгли: мамин смех, ругань с таксистом, голос возлюбленной. Всё ушло. Город, некогда душный от людей, теперь душил своей пустотой - она проникала в душу. Вечером он сидел на своей кровати. Он смотрел в пустоту, слыша, как ветер гудит за окном. "Что есть счастье на самом деле?" - проговорил он, а часы ответили ровным тиканьем. Одиночество перешло в безумие. Счастье не в пустоте. Счастье - это шум, касания. Счастье - чужие голоса. Без них город - могила. Он понял: одиночество не приходит сразу. Оно накапливается, слой за слоем, пока не раздавит окончательно. А пистолет, лежавший на коленях, так и манит.