Часть 2

      — Я… — Сокка обхватывает себя руками. Он сможет сделать это, правда сможет. — Это было…       Он судорожно выдыхает. Теперь уже нет никакого пути назад, никакой возможность замолчать прямо сейчас, да. Так что…       — Мой отец, ну, ты же знаешь, что моя мама умерла, да? — выпаливает он.       — Да? Ну, Катара сказала мне об этом. В Ба Синг Се.       — Да, вот, отлично, в смысле не отлично, но… Так вот, для меня и отца. Отец, он был там… — Сокка снова чувствует, что вот-вот расплачется. Ему нужно отвлечься, посмотреть куда угодно, куда угодно еще…       — Мы должны были защищать ее. Но у нас не вышло, — Зуко ничего не отвечает, но его рука сильнее сжимается на его бедре (и не то что это дает Сокке чувствовать себя защищенным, нет, вовсе нет, он не нуждается в…), а другая рука вновь пробирается в волосы и мягко гладит их. Так что да, возможно Сокка чувствует себя чуть лучше. Всего капельку.       — Это было… Ну, у нас, мужчины должны быть воинами. Должны защищать. Всех. Свою жену, своих детей, свою семью, все свое племя. И если кто-то умирает — ты обязан помнить их. Я думаю, ты должен помнить, чтобы не повторять прошлых ошибок. Не потерять кого-то… снова. Ну или, по крайней мере, стать лучше. Вырости, исправиться. И уважать память о них.       — Так что мы, я имею в виду меня и отца, ну и других в Южном Племени. Мы делаем татуировки. И я, честно, мне нравилось это. Вернее нет, это было ужасно. Больно. Татуировки — это довольно больно, а я был ребенком. И все же, это помогло мне запомнить. И двигаться дальше. И знать, что я сделал что-то. Что я чего-то стою.       — После каждого набега мужчины, и я тоже, когда подрос, мы встречались в шатре и помогали сделать татуировки тем, кто потерял кого-то в бою. Ты как бы наносишь их рану на свою кожу. И иногда это очень красиво, хотя и жутко… и…       — И тогда произошло это все. С моей мамой. И у меня появилось вот это, — Сокка не мог снять свою тунику, пока что нет. Но он оттянул воротник, показывая часть рисунка, чего должно было быть достаточно, как он надеялся, и продолжил:       — И я был так горд, понимаешь? Помнить ее, и то, что это сделано — это как бы клятва. Клятва защищать в будущем, не дать этому повториться. Не дать себе вновь потерять кого-нибудь. И я… я думал о Катаре. И я бы никогда, никогда, глядя на это сейчас и зная, каково это, как это чувствуется, когда ты маленький. Я бы никогда не потерял ее. Просто не позволил бы этому случиться. Я бы сделал что угодно, чтобы защитить ее.       — Так что вот, это первая, которая у меня появилась. И я был так горд. И счастлив? Ведь Катара осталась, и я бы сделал что угодно для нее и для моей семьи.       — А потом мы отправились на Северный Полюс. И они… там все иначе. Я был с группкой мальчишек. Их воинов. Они были новичками, но все равно, будто бы более жестокими? И в первый день битвы, мы сражались, но я оказался со всеми, когда все уже закончилось…       — Так что, вечером, я думал, что мы так же встретимся в палатке. Но этого не произошло. Прости, я… — дыхание Сокки снова участилось, и он задыхался, и снова не мог говорить… снова был таким поломанным, снова…       — Манго? — предложил Зуко.       И, как ни странно, это помогло. А еще Зуко показал ему красивый камень, плоский и гладкий, наверное подарок Тоф. И это помогло тоже.       — Спасибо, — прошептал Сокка, его горло вновь его слушалось. — Той ночью, молодые бойцы отделились. Это было немного странно, но другое племя, все дела…       Ему хотелось рассмеяться. Пошутить и забыть о всем этом. Ему хотелось заткнуться, замолчать и не продолжать больше. Но он уже не мог:       — И… у них это делалось по-другому. Мне объяснили. Я спросил, и они… — Сокка судорожно выдохнул. Его рука поднялась, чтобы царапнуть ключицу.       — Они сказали мне, что недостаточно просто уважать память. Они хотели больше никогда не повторить своих ошибок. Запомнить их.       — И тогда я спросил их, я думал, они делают то же, что и мы. Но нет.       — Они просто используют ножи. Шрамы. А у нас, в нашей культуре, в смысле, я не говорю ничего о тебе, и ты, конечно, лучше знаешь себя, но у нас шрамы — это ужасно. Я никогда бы… если бы я увидел хоть один у Катары, я бы… не знаю, что я бы сделал…       Голос Сокки затихает и он чувствует, что он снова один, на Южном Полюсе, маленький мальчик, который…       — Это ошибка. Неудача. Нет, не для тебя, я не имею в виду тебя, — быстро оправдывается Сокка, видя, как блестят глаза Зуко напротив. И ему так хочется сжечь, смыть, растоптать все отметины этого глубокого презрения к себе на чужом лице. И ему нужно дышать, дышать, и еще он берет лицо Зуко в свои ладони, и обнимает мягко-мягко, также, как сам Зуко несколько минут назад.       — Послушай, да, шрамы это ужасно и это повод стыдиться. Но не для тебя, а для тех, кто был с тобой, кто должен был защитить тебя, и не смог.       Сокка вглядывается в лицо Зуко, переводя взгляд с одной, нетронутой стороны лица на другую, перечеркнутую ожогом, ища малейшие признаки того, что Зуко все еще не верит ему, что Сокке все еще нужно исправить это. Он понятия не имеет, как можно это исправить…       — О, — шепчет тот едва слышно, — так вот почему ты хотел извиниться…       — Да, — подтверждает Сокка, снова чувствуя себя разбитым. Он должен держаться лучше, гораздо лучше, ему нужно позаботиться о…       Но Зуко лишь мягко улыбается и впервые, в единственный блядь раз Сокка решает принять это. Что все хорошо. Что это улажено.       — Продолжай, — просит Зуко.       — На Севере, они… они использовали ножи, и это было за всех, понимаешь? Всех погибших. Всех раненных. Каждого. И я… — Сокка невесело смеется, — я был дураком. Я был счастлив снова стать частью племени, сражаться с остальными, так что я сделал это.       Сокка проигнорировал как Зуко сжал челюсь, ему просто хотелось посидеть с кем-то рядом.       — В тот день мы потеряли 32 мужчины, и еще 17 было ранено, так то… — вот теперь было время показать.       Сокка стягивает тунику, и под ней, на ребрах справа, 49 засечек.       Он прекрасно знал, как они выглядят, он провел достаточно времени, разглядывая себя в зеркале, глядя, и глядя, и глядя пристально, и представляя своего отца. Тот наверняка был бы напуган. Или горд. Или стыдился. Ведь Сокка потерял так много людей, и все бы об этом знали. Одного взгляда было бы достаточно, чтобы все знали.       Они были едва заметны, светлые и тонкие. На первый взгляд их можно было бы и не заметить. И все же они были глубоки. Юноши использовали свои тонкие ножи из моржовых клыков с точностью лекаря, твердой рукой. Все в Племени Воды знали, как исцелять, так что такие раны не были действительно опасны. Однако вот они: горизонтально, полоса за полосой, и еще раз, еще раз, еще…       Он видел, как смотрит на него Зуко, как он разглядывает их… и не только их.       — Я дойду до этого. Позже.       Зуко кивает, будто бы это достаточное объяснение, а Сокка гадает, как это может быть тот же самый человек, что однажды привязал его сестру к дереву, тот мудак, который… стоп.       — Они болят. Иногда. Довольно сильно. Они довольно глубокие, поэтому останутся навсегда и ты, ну… чувствуешь их. Их сделал лидер отряда, он очень опытен в этом. Я думал, что на этом все, но на следующий день. Все началось сначала. А потом он принес соляной раствор, и приказал мне, и остальным тоже натереть их. Закрепить. Отметить.       — И, если честно? Ты… вряд ли ты поймешь, что это за восторг. Исступление. Это невероятно. Они сказали что-то вроде, я не помню точно, но в общих чертах, что соль поможет тебе запомнить и сражаться за каждого, кого ты потерял и за всех тех, кто еще жив. Свежий надрез это просто что-то… дополнительное. И это сработало. В тот день, я не мог даже… я бы. я был непобедим. Я бросался в самую гущу сражения, чтобы защитить людей, и я был просто… так зол, и мне было так больно. И ничего не могло насытить этот голод. И…       — Это действительно ощущалось хорошо. Захватывающе. Сейчас даже страшно вспомнить, как опьяняюще это было.       — И в ту ночь мы вернулись, и снова сделали это. Двадцать два погибших. Пятнадцать ранено, — Сокка указал на ребра слева, где белело еще 37 полос в ряд.       — А потом еще девушка, ну девушка, которая превратилась в Луну, понимаешь? Она пожертвовала собой, чтобы спасти Северное Племя, так что…       Сокка поднялся и снял ожерелье на шее, которое носил всегда, так, чтобы Зуко увидел, что под ним.       Сам Сокка прекрасно знал, что там. Один из новобранцев, чуть младше его самого, вообще-то слишком юный, чтобы сражаться, но разве не все они были такими? Он предложил помочь, каким-то непостижимым образом зная об их с Юи… ситуации. И Сокка видел, как он обращается с ножом. Кто-то делал это больно. Кто-то — аккуратно. Он же — и так, и так.       Так что он помог Сокке, помог вырезать эту идеальную, в мельчайших деталях и чертах Луну на нежной коже его шеи. Каждую линию, пятно и кратер.       Это заняло часы. И было больно. И было так восхитительно.       Зуко погладил рисунок большим пальцем и Сокка поежился, и когда Зуко снова провел рукой, то вздрогнул всем телом.       Он не давал зажить ей месяцами, оставляя открытой. Посолить, расчесать до крови, посолить еще, содрать подживающую корочку, смыть кровь с рук. Не позволять ей излечиться, Сокка, не забывать, расчесывать, расковыривать, снова и снова, и снова. Сокка, не забывай, не облажайся снова, так ведь говорили другие. Не подведи никого, Сокка! Не смей вновь потерять кого-то еще.       — Сокка! Боги, Сокка, прости, прости, пожалуйста! — кажется, Зуко кричал, но это был всего лишь шепот.       — О, Зуко, не волнуйся. Все в порядке, теперь не нужно, все в… — возможно все не в порядке. Возможно все совсем нехорошо.       И все же Зуко немного успокоился. Ладно. Хорошо.       — Это больно… когда я прикасаюсь?       Сокка вздыхает:       — Я не знаю, — это все, что он может сказать. Не то что ее часто касались чужие руки. Он правда не может понять, хотел бы, но…       — А твой?       — Да, мне кажется. Вернее, обычно я думаю, что это скорее пугает меня.       Сокка кивает, и опускает взгляд, он не хочет знать, что он ошибся:       — Тебя приучают, что есть только одна причина, по которой кто-то вообще может коснуться тебя. И это сложно забыть. Так что, каждый раз, когда… это приятно, но и больно тоже. Ведь ты не знаешь, что выпадет на этот раз…       Он все же поднимает глаза. Зуко выглядит… шокированным, и его челюсть снова напряжена.       — Так что…       — Да, — обрывает его Зуко. — Да, так оно и есть.       Внезапно, Сокка вновь чувствует свои губы и мягко улыбается. И, кажется, его глаза опять полны слез. Но это нормально, нормально, даже если Зуко заметит. Это нормально. И если Сокка нежно, ужасно, ужасно нежно и медленно опустит свой лоб тому на грудину, уткнется в солнечное сплетение, это тоже будет нормально.       — Можно я взгляну еще раз? — спрашивает Зуко. И, конечно же, Сокка позволяет, он же сказал, что угодно, и это значит — что угодно.       — Я не буду касаться его, пока не позволишь. — Сокка встречается с ним взглядом и у него вдруг снова резко заходится сердце. Этого всего слишком, слишком, через чур много.       Он отводит взгляд и пялится в ночную пустоту, на скалы, чувствуя, как Зуко наблюдает за ним. И позволяет ему это.       — Она прекрасна, — Сокка с усилием переводит взгляд обратно. Сглатывает:       — Спасибо. Я… я буду помнить ее. Неважно, что будет потом.       — После того, как все было закончено. Я использовал эту боль… в битве. И это было здорово, это сделало меня сильнее, лучше, и я получил… я имею в виду…       И здесь Зуко видит другие линии, вдоль его живота. Такие же тонкие, но вертикальные.       — Это было… ну до всего. Почти всегда перед какими-то битвами. Чтобы успокоиться. Нет, не думай, это не чтобы… не участвовать или чувствовать себя плохо. Наоборот, это было очень полезно. Это давало мне чувство осознанности? Смысла? И, в любом случае, я больше так не делаю…       — А потом, в Ба Синг Се я и мой отец долго говорили. Вернее, говорили не об этом, конечно, — Сокка указывает на свою грудь, — в смысле, это не меня поразила молния! Но… ты понимаешь? Он — один из моих людей. И я должен был заботиться о нем. Ну, вернее, не только я, и другие, конечно, тоже. Вы все — это все что у меня есть. И Аанг умер. Так что, пока мы были вместе, я попросил папу сделать это для меня, — Сокка поворачивается, и указывает на свою поясницу.       Там тоже была татуировка. На месте шрама Аанга, но с другим узором. По спине расходились круги, и темные тонкие линии ударяли в то место, куда был ранен Аанг.       — Мне можно? Прикоснуться? — спрашивает Зуко очень мягко.       — Да, да, конечно, это… — шепчет Сокка и чувствует легкое прикосновение чужих пальцев к спине.       И на этот раз не так больно. Не так страшно. Ожидаемо. Знакомо.       Словно теплая одежда для растянутой мышцы или холодная ладонь на лбу в сильном жаре.       Сокка оборачивается.       — И, в общем, я подумал, что ты хочешь сделать что-то такое в память о ней. О них. Это то, о чем я подумал, не знаю. Я знаю, что Народ Огня стойкий, и что Северное Племя Воды раньше так не поступало. До войны, я имею в виду. Но… на самом деле я даже не знаю, поступают ли так старые воины, потому что новобранцы были сами по себе и, кажется, скрывали это… так что… И это плохо, и я никогда бы не хотел, чтобы ты…       — Я в порядке, — улыбается Зуко. — Но спасибо за заботу. — он говорит последнее слово с явной болью в голосе. — И я, — его голос снова теплеет, — я ценю, что ты рассказал мне. Я могу… как ты там сказал… сделать для тебя все, что угодно. То же. Для тебя.       — Эй, Зуко? — зовет Сокка, сжалясь над этой попыткой объяснить другому живому существу, что тебе не все равно, самым сложным и нелепым путем. — Можно мне еще манго?       Зуко снова улыбается (и Сокка запоминает это, прячет в укромном закоулке своей памяти, и это немного тревожит, если честно) и подает ему еще кусочек.       Сокка смеется, а потом чувствует это желание всем своим телом, и внезапно подается вперед, слыша, как Зуко вскрикивает от удивления, но все же распахивает объятия, зарываясь одной рукой в его волосы. Сокка прячет свое пылающее лицо в его шею и он наконец-то уверен.       Зуко в безопасности. Все хорошо.       И, каким-то образом, в безопасности и он сам.

***

      Они просыпаются следующим утром, и обмениваются шутками (вернее, шутит в основном Сокка, но Зуко смеется, и этого достаточно), и строят догадки, какие еще вещи эти дети (они ведь самые старшие, так что все остальные автоматически считаются детьми) выкинут сегодня.       И Зуко протягивает нож, тот самый, ту холодную и острую штуку из Царства Земли, вкладывает в его руку и улыбается. Чтобы Сокка позаботился о себе (конечно же, он не говорит этого вслух, но Сокка знает: это чтобы он позаботился о себе, и чтобы не волновался больше).       Так что Сокка улыбается в ответ, и впервые не испытывает желание проверить остроту ножа на собственной коже.