Глава 2

Всё началось с Ярмарки. В тот день воспитанницы, как обычно, собрались на празднество, построившись во внутреннем дворе. Тридцать две девочки в одинаковых голубых платьях с накрахмаленными воротничками. Матушка Лукреция медленно обошла шеренгу. — Ярмарка — это праздник победы, — бубнила она. — Это напоминание о том, что человечество выстояло. Что мы победили Нечистых и выжили там, где они не смогли. Всегда держите в голове слова Четвёртого Завета. Ну-ка, повторите за мной. И тридцать воспитанниц ответили в унисон, как делали каждое утро в течение нескольких лет: — Что не страдает — не нуждается в защите. Что не умирает — не нуждается в пощаде. Что не надеется — не нуждается в свободе. — Мы будем помнить, матушка, — добавили они хором. — Благословляю вас, дети мои, — кивнула она. — Идите. Ярмарка занимала Соборную площадь и прилегающую улицу. Каждый год было одно и то же: белые шатры со сладостями, гирлянды из цветов, которые уже к полудню начинали вянуть, толпы народа и слишком громкая музыка. Уличные музыканты старались вовсю, но их мелодии тонули в гомоне голосов и в визге детей, которые бегали между ног взрослых, пытаясь стащить яблоко или леденец. До площади воспитанницы шли кучно, как их учили. Четыре шеренги по семь человек, между ними две наставницы — сестра Агата и сестра Клавдия. Инструкции были чёткими: держаться вместе, не говорить с посторонними мужчинами, не смотреть на Торговые Ряды дольше необходимого, вернуться до наступления темноты. Иверия крепко держала Одри за руку. — Давай возьмём леденцы? И лимонад. — Вряд ли нам что-то достанется, — грустно сказала Одри, окидывая взглядом огромные очереди у шатров. — И вообще, я хотела дойти до книжной лавки. — Я займу место. Всё равно устала ходить. А до Парада Побеждённых ещё не скоро. Одри вздохнула. Парад всегда действовал на неё удручающе. Было жутко видеть некогда прекрасных созданий в клетках. Но ещё гаже было, когда их выставляли на Торговые Ряды. Клетки перемещали на платформы из светлого дерева, поднятые над землёй примерно на метр. Рядом с каждой платформой стоял торговец с планшетом и зазывал покупателей. Вокруг ходили люди, останавливались, смотрели, иногда подходили ближе. Кто-то торговался. Кто-то щёлкал фотоаппаратом. Но, конечно, никто никого не покупал. Это было развлечением для жителей и дополнительным унижением для тех, кто сидел в клетках. — Ладно. Тогда встретимся здесь через полчаса, — сказала она Иверии и, не дожидаясь ответа, нырнула в толпу. Книжная лавка оказалась в дальнем углу Ярмарки. Одри толкнула дверь, и колокольчик методично звякнул. Маленький небритый продавец в кардигане не по размеру дремал на раскладном стульчике, и Одри стало неловко его будить. Она осторожно прошлась мимо стеллажей. В пансионе был неограниченный доступ к книгам. С поправкой на то, что все книги были разрешёнными. Главной, конечно, был Четвёртый Завет. Хрен знает, куда подевались первые три, но в предисловии было написано, что Первый Завет был нарушен гордыней, Второй — слабостью, Третий — забвением. Ещё разрешалось читать книги по богословию, истории (в одобренной редакции), этике, медицине и языкам. Одри любила читать. Поэтому каждую Ярмарку бегала в книжную лавку, так как в этот день можно было взять любую книгу бесплатно. А денег у воспитанниц, конечно, не было. Одри оглядела первые два стеллажа и не нашла ничего интересного. Всё те же одобренные издания, которые она уже видела в библиотеке пансиона. Продавец похрапывал в своём стульчике, и девушка решила, что ничего страшного не произойдёт, если она воспользуется его лестницей и поглядит на самых верхних полках. Между двумя книгами она обнаружила карту мира. Но это была не привычная карта Семи Городов и Пустошей. На этой карте, выпушенной ещё до Разлома, были нанесены границы государств, названия стёртых с лица земли городов, синие реки, зелёные равнины, коричневые горы. Названия, которые она никогда не слышала. Когда-то мир был огромным. Разноцветным, полным жизни и мест, куда можно было попасть просто потому, что тебе так захотелось. От этого открытия ей вдруг стало грустно. Она положила карту и наугад взяла какой-то потрёпанный томик, больше похожий на тетрадь в твёрдой обложке. Из него торчала закладка. Одри вытащила закладку и прочитала: «Мёртвым становится всё равно. Это единственное преимущество смерти, которое я могу придумать.» Чернила почти выцвели, но почерк определённо был женским. Одри посмотрела на продавца. Он спал с открытым ртом. Тогда она сунула книгу за пазуху и вышла. — Эй ты, стой! Чего взяла? — раздался за спиной голос продавца. И Одри, не раздумывая, побежала. Словно книга, найденная ею, была запретной, словно её не только отнимут, но и накажут. Она бежала, туда, где как ей казалось, была Площадь. Пробежав пару кварталов, Одри перевела дыхание, поправила книгу под платьем и решила, что пойдёт прямо. Ведь город слишком маленький, чтобы по-настоящему в нём потеряться. Это и стало её ошибкой. Центральная часть Роттенхейма была перестроена после Разлома по новому плану. Но старый город разрастался органически. Так нарастает плесень на дне тарелки с недоеденной пищей. Кажется, он вырос до того, как кто-то придумал слово «градостроительство». Шум площади становился тише, а потом пропал совсем. Одри не сразу поняла, что заблудилась. Она упрямо шла в выбранном направлении, с замиранием сердца ожидая увидеть площадь, но вокруг были лишь незнакомые переулки, каждый из которых казался всё более чужим. Она пошла дальше, потому что останавливаться было страшнее. Улицы сужались. Дома, которые в центре Роттенхейма были высокими и основательными, здесь, кажется, приседали, кланяясь друг другу крышами. Улицы становились уже и грязнее. Она запаниковала. В горле пересохло от страха. Ей казалось, что она уже полдня блуждает по этим улицам, но солнце, зависшее над крышами, почти не сдвинулось с места. Одри не заметила, когда кончился город. Брусчатка вдруг сменилась землёй, и её обступили деревья. Она влезла на холм, пытаясь понять, где находится, но холм уходил из-под ног, как песок в дюнах, и она с криком проскользила вниз, цепляясь за корни. Впереди была каменная стена, и Одри больно приложилась лбом, не сумев затормозить. Сознание тут же помутилось. Одри очнулась, когда уже стемнело. Платье было мокрым от выпавшей росы. Она встала и огляделась. В стене виднелся пролом, наполовину заросший плющом. Одри нервно рассмеялась. Она уже нарушила три правила пансиона: отделилась от группы, взяла книгу без спроса и зашла в неразрешённую часть города. Терять, собственно, было уже нечего. Она протиснулась в пролом. И оказалась на старом кладбище. Одри поняла это не сразу. Сначала перед ней раскинулось просто открытое пространство с тёмными силуэтами деревьев, грозно качающих ветвями. А между деревьями были склепы: от маленьких каменных домиков до настоящих сооружений с колоннами и барельефами, с каменными ангелами и мраморными цветами. Луна, вышедшая из-за туч, осветила надгробия, и Одри поёжилась от страха. Но заставила себя пройти вперёд. Одри шла медленно. Читала то, что можно было прочитать. «Здесь покоится Анна-Мария Гольд, любимая жена и мать. 1891–1952». «Семья Вертас. Вместе и в смерти». В глубине кладбища, за рядом старых тисов, обнаружилась заброшенная церковь. Дверь была сорвана с петель и прислонена к косяку. Одри прошла мимо. Без фонаря заходить внутрь не было смысла. И потом, она не была уверена, что хочет знать, что находится внутри. Она шла, опасливо ступая по заросшим тропинкам, пока не увидела силуэты кранов. Впереди виднелись доки. А значит, она вышла в Старый Город. Свет фонаря Одри заметила раньше, чем услышала шаги. Яркий, направленный прямо в лицо. Девушка инстинктивно закрылась рукой. — Ты ещё, мать твою, кто такая? — грубый женский голос заставил её попятиться. Ей навстречу вышла женщина, и сердце сделало кульбит. — Я… я заблудилась, я из пансиона матушки Лукреции, — промямлила Одри, щурясь. Женщина подошла ближе, и Одри смогла её рассмотреть. Короткие тёмные волосы, остриженные как попало. Куртка из грубой ткани, под ней — рубашка, заправленная в брюки армейского кроя. На левом запястье болтался узкий кожаный браслет, под которым угадывалось что-то, похожее на татуировку. В правой руке она держала нож. — Ну надо же. А я-то думала, вы, овцы, без сопровождения пастуха и шагу ступить не можете. И как же ты очутилась здесь? Как Алиса, провалилась в кроличью нору? — Не понимаю, о чём вы. — Да куда уж тебе. В богадельне этой старой карги такие книги не в почёте, — женщина спрятала нож в ножны, болтающиеся на бедре. — Как зовут? — Одри. — Маленькая овечка Одри, — она усмехнулась. – Да не дрожи ты так, я тебя не трону. Какой от тебя дохлой прок? — Вам что-то от меня нужно? — насторожилась Одри. — Сдалась ты мне, — фыркнула незнакомка. — Проваливай давай. — Я не знаю, куда идти, — Одри чуть не расплакалась. Уже стемнело, и её наверняка искали по всему Роттенхейму. Но даже неотвратимость наказания не пугала её так сильно, как перспектива сгинуть здесь, в Склепах, попавшись в лапы какому-нибудь одичавшему Отродью. — Я заблудилась и я… я не знаю, как выбраться. Женщина поморщилась. — И что ты предлагаешь? Вывести тебя отсюда? И какой мне резон помогать глупой овце из пансиона? — Наверное, никакого, — тихо ответила Одри. Незнакомка повернулась, чтобы уйти, но Одри, не думая, схватила её за рукав. Её вдруг обуял настоящий ужас от осознания, что она не выберется отсюда без помощи. — Пожалуйста, выведите меня отсюда. Я больше никогда не приду, я никому не скажу, что была здесь, я… — Отцепись, — она дёрнула рукой. — Будет тебе наука, как лезть, куда не просят. — Пожалуйста… — Одри расплакалась. Незнакомка подошла к старой, полуразрушенной стене, поросшей мхом, и провела по ней рукой. — Ты скоро достигнешь совершеннолетия, верно? Тебя ждёт Церемония Распределения. Одри шмыгнула носом. — Через две недели мне исполнится семнадцать. — Значит, примерно через два года ты станешь очередной племенной коровкой. Такая себе перспектива. — Женщина, рождающая дитя, есть живой Завет. Она есть мост между тем, что было, и тем, что должно быть, — процитировала Одри Четвёртый Завет. — Бла-бла-бла. Если бы я знала, что Анна настолько поедет головой со своей наукой, пристрелила бы её ещё двадцать лет назад. — Я вас не понимаю. — Ещё бы. Тебя ещё на свете не было, когда началась эта херня с Разломом. Мы хотели спасти мир, а в итоге превратили его в уродливое подобие. Стоили замок, а выстроили сортир, — она горько усмехнулась, вытерев нос грязным рукавом. — Ладно, крошка, так и быть, я выведу тебя отсюда. Но будешь должна. — Спасибо, — Одри была готова расплакаться от облегчения. — Рано благодаришь. Давай, двигай живее. И смотри под ноги, а то расквасишь свой хорошенький носик. — Как вас зовут? — спросила Одри, когда они миновали очередной ряд склепов. — А тебе зачем? — не оборачиваясь, бросила она. — Чтобы знать, кого благодарить. Она остановилась, и Одри чуть не врезалась в неё. — Кира, — сказала женщина. — Зови меня Кира. Но не смей благодарить. — Спасибо, Кира. — Ты тупая? — она снова двинулась вперёд. — Ты ещё не знаешь, чего тебе это будет стоить. Одри решила проигнорировать эти зловещие слова. Они преодолели ряд старых кварталов, когда Одри снова решилась на вопрос. — Вы живёте в Склепах? — Так я тебе и сказала. Иди молча. — На уроках истории нам говорили, что эта часть Роттенхейма необитаема, и что там до сих пор бродят Отродья. — И что же ещё вам говорили? — Что после Апокалипсиса уцелели только семь городов, окружённых Пустошами. Роттенхейм второй. И что на территориях, подобных Склепам, нет защиты от мутаций и остаточного излучения Разлома. В первый год выживаемость здесь составила всего 12%. — Синедрион не суётся в Склепы не из-за отродий. Они боятся тех, кто выбрал для себя иную жизнь, не желая плясать под дудку Донован Ллойд и её прихехешников. Они боятся получить здесь отпор. Одри не ответила. Донован Ллойд была Главой Синедриона. Её портрет висел в церемониальном зале пансиона, и за сколько лет лицо «Матери Семи городов» намертво въелось в память. Одри покоробило, что Кира так неуважительно отозвалась о ней, но решила промолчать, чтобы не злить свою провожатую. — Если захочешь узнать больше о мире, в котором живёшь, — приходи. — Кира поправила ножны. — Я дам тебе карту. Запомни её и уничтожь. Но если вякнешь кому-нибудь, я найду тебя и убью. Медленно и мучительно. Усекла? — Я никому не скажу. Клянусь. Кира провела её до озера, за которым был пансион. — Всё, крошка, дальше сама. Запомнила дорогу? — Вроде бы. — Бывай, Одри. Надеюсь, тебе не сильно влетит. Она растворилась в темноте раньше, чем Одри успела ответить.

***

Одри передёрнула плечами, которые ещё помнили удары розог. Прошло почти два года, а боль и унижение от того единственного наказания за всё время, проведённого в пансионе, периодически всплывали в памяти. Конечно, она пришла в Склепы ещё раз, ведомая любопытством. Наказание, которое она отбывала в прачечной целых полгода, дало неожиданное знание о том, как можно сбегать из пансиона, оставаясь незамеченной. Именно Кира показала ей старую церковь, книги, посеяла ростки сомнений в правильности устройства мира. Повстанцев, как себя называли друзья Киры, было совсем немного, и они ничего не могли предъявить этому миру, но держались на удивление сплочённо. Они все словно чего-то ждали. Или кого-то. Но сколько бы Одри не спрашивала Киру об этом, она либо отмалчивалась, либо огрызалась. Одри понимала, что ей не доверяют, поэтому спрашивать перестала. Тем более, находились более интересные темы для разговора. Кира рассказывала такие вещи, которые не укладывались в голове. До Апокалипсиса и до Разлома мир был совсем другим. В нём никого не принуждали выходить замуж и рожать детей, люди могли летать на крылатых штуках, называемых самолётами, между городами и даже континентами, еду можно было заказывать прямо в дом, и никто не ограничивал в потребляемой информации. Одри отчаянно захотелось очутиться в том мире, но это было, увы, невозможно. Сделка, заключённая с Каином, висела над ней, как могильный камень. Ещё одна вылазка в Склепы. Ещё один риск, теперь уже по собственной глупости, а не из-за Иверии. Одри спрятала платья и украшения в лаз в прачечной и включила воду, смывая грязь с ладоней и коленей. Белая, как мел Иверия, скинула с себя чужую одежду. — Если Матушка узнает… — Не узнает, — грубо отрезала Одри. — Всё, пошевеливайся. Скоро начнёт светать. Подруги неслышно проскользнули в комнату. Воспитанницы спали мёртвым сном. Одри забралась в постель, зная, что сна ей осталось от силы час. Это удручало. Но её грела мысль о том, что Иверия не будет выглядеть невзрачной нищенкой перед новоиспечённым мужем. Подъём в пансионе происходил в шесть утра, лишь в выходные разрешалось встать на полчаса позже. Матушка Лукреция любила повторять, что порядок есть первая добродетель, ибо хаос рождает сомнение, а сомнение рождает слабость. Утро ознаменовывалось ударом колокола. Затем одна из дежурных Воспитательниц проходила по коридору, стуча в двери деревянным молоточком. Воспитанницы должны были стоять у кроватей через десять минут после первого удара — уже умытые, причёсанные, в форменных платьях. Одри открыла глаза за пару мгновений до колокола. Неспешно потянулась, ощущая, как тело упорно протестует против столь малого количества сна. Она взяла полотенце, зубную щётку, гребень и пошла в ванную, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить тех, кто ещё спал, хотя колокол должен был прозвенеть с минуты на минуту. Холодная вода обожгла лицо, и сон отступил. Одри заплела косу и пощипала себя за щёки, чтобы придать им немного румянца. Безуспешно. В свете люминесцентных ламп ванной комнаты её и без того бледное лицо напоминало погребальный саван. Завтрак был обычным: овсянка, хлеб, кофе. Одри не любила вкус кофе, но в такие дни, как этот, была благодарна ему за малую толику энергии. — Что, Солано, тяжёлая ночка? — ехидно спросила Роза, одна из воспитанниц. — Передай хлеб, пожалуйста, — невозмутимо ответила Одри. Роза взяла корзинку. — Лэнг тоже выглядит варёной. Всегда подозревала, что между вами не только дружба. Признавайся, предавались утехам этой ночью? Я видела, как вы выходили ночью из спальни. Одри неторопливо намазала хлеб маслом. Пронырливая Роза бесила её своим любопытством, грязными намёками и каким-то не поддающимся логичному объяснению желанием задеть. Как будто им было что делить. — Ну так как? Или вы там философские трактаты читали вслух, держась за ручки? — Хотела бы присоединиться? Рука уже устала от ежедневных упражнений? — спросила Одри тихо, так, чтобы это услышала только Роза. Она покраснела. — Ну ты и сука, Солано. Да я… — Ты дашь поесть? Или мне стоит надеть эту миску с кашей тебе на голову, чтобы ты заткнулась? — скучающе перебила Одри. Кто-то из младших девочек не удержался от смешков. Роза сощурилась, и её лицо на мгновение приобрело хищное выражение. — Попробуй. И мигом схлопочешь наказание. И это перед самым совершеннолетием, ай-яй-яй, — Роза показала ей язык. — Одри, не обращай внимания, — невозмутимо произнесла Иверия. — Ей просто нечем заняться. — Ты бы вообще помолчала, будущая жена Бочонка. Иверия вспыхнула и опустила голову. Одри ощутила злость. Несправедливо, что подруге достался такой муж. Но Роза могла бы и помолчать. — Посмотрим, кто достанется тебе. Надеюсь, это будет толстый, воняющий потом старик, который будет смотреть на тебя как на лошадь на ярмарке, щупать твои бока грязными пальцами и хрипеть: «Ну что, девочка, понесёшь мне наследника?» Роза побледнела, но быстро нашлась: — О, не беспокойся, Солано. Мой муж будет высоким, красивым и богатым. Не то, что твой. Это как раз тебя, я слышала, хотят отдать старому Раулю с конюшни, который даже не может встать без посторонней помощи. Хорошенькая у тебя будет жизнь — вытирать ему подбородок и менять пелёнки. Одри откинулась на спинку стула и посмотрела на Розу с нарочито жалостливой улыбкой. — А вообще, ты действительно думаешь, что разница между стариком и красавцем принципиальна? В обоих случаях результат будет один: нас используют, а потом выбросят, когда перестанем давать приплод. Но ты, конечно, можешь наслаждаться своими иллюзиями и дальше. — Ты… ты… Матушка Лукреция сгноит тебя за такие речи, дура! — Ну так иди и донеси ей, — пожала плечами Одри. — И не забудь упомянуть о том, что ставишь под сомнение тест АДАМ, раз и без него знаешь, каким будет твой муж. — Да пошла ты! — прошипела Роза, вскочив. Показав Одри неприличный жест, она вихрем вылетела из столовой. Вечером Одри соврала, что идёт гулять в город, поглазеть на площадь. Двух часов, отпущенных для прогулки, должно было с лихвой хватить, чтобы добраться до Склепов. Тем более, она давно нашла короткий путь, удивив даже Киру. Ловко избавившись от воспитанницы, которая тоже вызвалась пойти на площадь, Одри изо всех сил припустила к порту. Каин уже ждал её, сидя на сломанном постаменте недалеко от склепа. Одри остановилась, переводя дыхание, и невольно уставилась на него, не в силах отвести взгляд. Она видела Каина второй раз, и её охватило странное чувство, которому не было определения. Какое-то щемящее ощущение неправильности, будто она смотрит на то, что не должно существовать в этом мире. Но это прекрасно настолько, что больно глазам. Вечный, созданный прежде самого мира. Живущий свободно, не имеющий унизительного клейма раба, которое носили бессмертные в этом городе. И уж тем более не человек со всей его болью и смертностью, со всей его жалкой, отчаянной надеждой. — У меня мало времени, — сообщила Одри, восстановив дыхание. — Тогда к делу, — ангел спрятал крылья и плавно спрыгнул с постамента. — Мне нужно, чтобы ты освободила серафима. Одри почувствовала, как мир уходит из-под ног. — Каин, — сказала Одри медленно, — ты понимаешь, о чём просишь? — Понимаю. — Если меня поймают… — слова застряли в горле, как кость. — Ты сделаешь это на Ярмарке, — перебил он. — Синедрион использует стандартные клетки, их прутья сделаны из соломонова сплава. Это особым образом выплавленный металл, который блокирует силу бессмертных. Замок на клетке механический, трёхступенчатый, с магнитной блокировкой, ключи есть только у старшего охранника. На каждом посту их двое, и они сменяются каждые четыре часа. Но нам не понадобятся ключи. Во время Ярмарки народу много, и, в основном, люди толпятся у клеток. Ты сможешь сделать это незаметно. — Что сделать? — Открыть замок. Магнитная блокировка снимается электромагнитным импульсом в частоте от сорока до шестидесяти герц, — сказал Каин. — Три оборота первого цилиндра, два — второго. Третий откроется автоматически. Одри потрясла головой. — Это самоубийство. Меня поймают и сдадут в Дом Анонимности. Если вообще не казнят. — Не казнят. Я всё рассчитал, ты не попадёшься. — Рассчитал? — горечь её усмешки обожгла губы. — Ты рассчитал всё на словах. А на деле всё может пойти не по плану. Что тогда мне делать? — Импровизировать, — Каин пожал плечами. — Ты же талантлива, маленькая воровка. Тем более то, что тебе нужно сделать, займёт секунды, тебе даже не нужно возиться с замком. Просто задай ему импульс. — И как я тогда его открою? Каин без лишних слов достал из кармана плаща небольшой предмет размером с точилку для карандаша, с двумя контактами на одной стороне. — Это что? — Маленькая любезность от бывших друзей, — он скривился. — Тебе нужно прижать эту штуку к замку и удержать три секунды, тогда блокировка снимется. Потом передашь её Ребекке, чтобы она могла снять ошейник. И да, от свободы Ребекки зависит то, в каком мире ты будешь жить. — Как это? — Меньше знаешь… Вдруг тебя и правда поймают? Тогда не расколешься на допросе. Ты ведь действительно ничего не знаешь. Одри нервно прошлась туда-сюда между могилами. — Как она выглядит. — Высокая блондинка с надменным лицом. Её клетка пятая от края центрального ряда. Крайние клетки охраняются лучше, а пятая — почти невидимая мёртвая зона для патруля, особенно в первые полтора часа Ярмарки, пока толпа ещё у входа. — А что потом? Допустим, я открыла замок. Допустим, она вышла. И что дальше? Площадь сразу наводнят патрули. Охрана перекроет выходы за минуту. Куда она побежит? Каин улыбнулся. — Убежит? Об этом не беспокойся, Ребекка всегда умела уходить эффектно. Передашь ей, что под площадью есть дренажный канал, решётка у северного фонтана. Дальше по каналу ей нужно будет преодолеть двести метров к востоку, к выходу в Склепы. Там её встретят. Запомнила? Она кивнула. План был самоубийственным, но какое ангелу дело до её жизни? Она для него не больше, чем букашка. — И, Одри, — он снова посмотрел на неё своим нечитаемым взглядом. — Если что-то пойдёт не так — уходи. Ты не должна… — Он осёкся. — Не должна что? — Платить цену, которая тебе не по размеру.