Часть 1

Вверх-вниз, вверх-вниз. Грудная клетка тяжело возвышается от ритмичных сокращений. Сгорбленная туша обессиленно улеглась на письменном столе, чью поверхность так неохотно освещала маленькая лампа. Свет её был болезненно-жёлтый, именно такой, как в больницах, делающий мир не просто сюрреалистичным, скорее отстранённым. Бледная кожа, впалые щёки и глаза. Голубые пустые глаза, уставившиеся в одну точку, будто ища там ответа на один лишь вопрос. Рафаиля очень долго мучал этот вопрос. Такой неприятный и склизкий, словно стоит ему хоть малость задуматься о нём, так в горле встаёт ком, а по телу пробегается толпа леденящих мурашек. Эта вечная тишина, пронзающий холод, таящийся под иллюзией постоянства и привычки. Он привык: делать вид, что всё обыденно, чувствовать секундное тепло, которого к нему не проявляли, видеть в ближнем проблему, которая рано или поздно перейдёт в свою активную фазу. Рука сжимает из оставшихся сил край стола, пальцы будто специально напарываются на острые обрамлённые углы, ища подтверждения, что он до сих пор жив хотя бы в тактильных ощущениях. К сожалению, мужчина этого не чувствовал уже чересчур давно. Чувствовать себя живым — привилегия, никак не право, данное человеку с рождения. Эти ощущения: благодарность, гордость, счастье и удовлетворение — вряд ли были знакомы Рафаилю. Пустота не отступала ни на минуту с того коронного момента, как у него отняли последний смысл его существования. Руки произвольно сжимаются, пока сердце готово выпрыгнуть из груди: гнев, отчаяние, самое яркое в его тусклой жизни — зависть. Мужчина просто не может поверить словам столицы, сидящей за большим письменным резным столом совсем рядом, будто до него можно дотянуться впрямь. Кудрявый миловидный мальчишка, чем-то напоминающий его в детстве, сейчас вызывал ненависть пострашнее шведов, чьи морды снились ему в кошмарах. Этот мальчик только что отнял всё, что он выстраивал по кирпичику посредством упорной работы, жизни, которую он вкладывал в торговлю. Он впервые начал чувствовать собственную необходимость, как земля напросто провалилась из-под его ног. Его вновь обошли, и на этот раз это сделал мальчишка, что и пары десятилетий не прожил. В горле стоит ком, в глазах темнеет. Торговля официально — его единственный доход... И его теперь не будет. Стук маленьких шустрых ножек, шорох, кудрявая макушка и удивлённый, смущённый взгляд. «А кто это?» — раздаётся чётким звоном в ушах, заставляя мир будто пошатнуться и расколоться на две половины. Он не заслуживает и малейшего уважения. В голове до сих пор виднеется эта картина — маленький Саша, который вызывает лишь отвращение, не сделав ничего собственноручно. Ему хватило одного — родиться, чтобы испортить жизнь многим: отнять титулы главного порта, столицы России, натворить дел, имеющих непоправимые последствия. Он прощён. Его любят, хотят и желают, несмотря на его поступки — гнилые, подлые поступки. И это чувство разжирает изнутри, словно паразитирующий червь, который не спешит расправляться со своей жертвой, лишь насилует её душу и тело, не оставляя и малейшей надежды. Белые локоны падают на лицо, мужчина считает собственное сердцебиение. Чужие серые глаза, витиеватые волосы и жизнь, которая рвалась и металась в юной столице, вызывали необъяснимые чувства. Это нельзя было сравнить с обычной завистью, это было искреннее негодование. «А я хоть кому-то нужен?..» — в голове каждый раз будто колоколом звенела эта мысль. Она тяжёлая и неподъёмная, она заставляет что-то внутри раскрошиться на мелкие кусочки, крошки. Люди любят уродов: будь они моральными или обычными, они притягивают к себе людей, заставляют чувствовать к себе то, что вывернет наизнанку каждого. Что бы ни делал Рафаил, всё было малейшим шёпотом в чужом крике, том, что не заботится о других, желая лишь собственной выгоды. И он снова один. Дышать становится невыносимо тяжко, фаланги пальцев начинает сводить от силы, вложенной в хватку, с губ срывается кашель — сухой, невыносимо горький. В глазах невольно вновь начинают проблёскиваться солоноватые капли. Нет, Рафаиль не боится плакать, разве что только в одиночку. Тело не в силах сопротивляться, лишь вжимается в стол, ища поддержки хотя бы в холодной древесине. Его некому утешить и обнять, его некому понять и полюбить, чувствовать и слышать, желать и помогать. Каждая его попытка оставалась жалким провалом, от которого скулы сводило до скрежета костей, но с каждым разом всё заканчивалось так. Всхлипывания, вздохи — всё смешалось во что-то единое: тихую, немую истерику от собственной же беспомощности. — Чтоб ты сдох, мелкий напыщенный ублюдок... — раздаётся где-то среди сбитых вздохов тихим еле слышным отголоском. Сложно забыть о том, кто не вылезает из головы.