Часть 1

Даже самый сильный дождь не причина отменять бал. Дворец гудел с самого утра. Кареты одна за одной подъезжали, выпуская из себя знатных людей. Гости долго выходили, демонстрируя свои дорогие наряды, которые так боялись запачкать в лужах на дороге. Их личные слуги подбегали к ним с зонтами, подавали руки, держали длинные подолы, чтобы проводить внутрь. Сбросив на встречающих слуг свои дорогие пальто, они вальяжно проходили из вестибюля в танцевальный зал под громкие и торжественные объявления дворецкого. «Je déteste cette journée» Она бормочет под нос, уже слыша шум с этажа ниже. С самого рождения балы это часть ее жизни. Каждый четверг Его Высочество звал к себе во дворец порядка сотни, а то и двух сотен людей. Он знал каждого лично, но никогда не давал никому и шанса на сближение. Охрана, камергеры, фрейлины Ее Высочества — вся процессия окружали его с женой, не позволяя никому нарушить жизненно важную дистанцию. «Не двигайся, Принцесса, ты должна сегодня выглядеть элегантно» Он тянет за веревки сильнее, заставляя ее ахнуть от резкого давления на ребра. Его руки не дрогнули, продолжая сдавливать ее торс до идеальной фигуры. Ему не в первой затягивать корсет под ее громкие вздохи. Они росли вместе. Камеристка родила сына двумя годами раньше, чем Ее Высочество дочь. Долгое время они были окружены одними и теми же мамушками, нянюшками, кушали за одним столом, играли в ее кукол. Часто бегали по коридором для слуг, проказничали. Они почти не общались с другими детьми из дворца — как-то так получилось. Он будучи ещё не очень хорошо ходячим, качал люльку с плачущей принцессой, кормил капризульку и помогал ей одевать платья. Не то чтобы нянечка не могла это сделать сама, просто его упертость проявлялась в раннем возрасте в виде настойчивой заботы о малышке-наследнице. В более старшем возрасте он уже начал полностью копировать поведение своей матери, служившей Ее Высочеству. Учился плести косы, помогал натягивать девичьи платья, подбирал украшения. Все гувернеры смотрели с умилением за их взаимодействиями. Это было как игра в королевство: он — ее личный лакей, камеристка, подданный, фрейлина, она — полноценная взрослая королева, позволяющая себя одевать, за собой ухаживать и ругала своего верного слугу за не правильно поданную куклу, как за ошибочно поданное блюдо. «Я не хочу, чтобы на меня смотрели богатые дядьки и просили моей руки у отца!» Она топает маленькой ножкой в туфильке, подол длинного и пышного платья взлетает вверх. Тонкие светлые бровки хмурятся, пухлые губки дуются бантиком. «Я не хочу замуж не по любви!» Она наконец поворачивается к нему лицом, складывая руки на груди. Глаза поблескивают от собирающихся слез. Люди, даже самые знатные и богатые, не протестуют, если не любят. Если не знают, что такое любовь, теплота и забота. Так примитивно и просто, но нелюбящие люди этого не понимают. Они называют это глупостью, слабостью и безрассудством. Разве это глупо, обещать невозможное? «Тогда я буду вынужден молить твоих родителей, отдать тебя мне.» Разве это слабость, верить каждому слову? «Умоляй! На коленях! Ради нас!» Разве это безрассудно, верить в чудо? Верить в то, что Его Высочество мило улыбнется с двух молодых людей у него в ногах на коленях и разрешит им сыграть свадьбу? Верить, что Ее Высочество радостно ахнет от их чувств и даст свое добро? Разве это безрассудно, любить против закона? Они всегда были, как два конца корсета: чем сильнее они сближались, тем меньше места для вздоха оставалось. Их любовь — плотный шнур, который сшивал их вместе через аккуратно обработаные люверсами отверстия, не позволяя отдалиться, даже когда было велено забыть друг о друге. Каждая процедура утяжки корсета была невыносимой пыткой, которая выбивала последний воздух сильными руками с громким ахом из трепещущей груди, хоть концы и находились в интимной близости друг от друга. «Не плачь, принцесса.» Его руки не утягивают корсет. Ее руки — уже не сложены на груди. Теперь они держат своего самого дорогого и любимого человека в нежных и чувственных объятиях. Ее руки дрожат и смахивают горячие слезы с румяных щек. Его руки — гладят воздрагивающие плечи. «Поцелуй меня.» Он не думает долго. Его бледные худые губы трепетно сцеловывают бегущую щеку на одной щеке, потом — на другой. Она не может больше терпеть. Холодные тонкие руки хватают его за лицо и держат на месте, пока пухлые губы впиваются в его солёные. Они любят. Наивно, по-детски. Но чтобы эти чувства могли существовать, они борются по-своему своему. Потому что не могут быть чувства убиты.