Часть 1

      В современном мне фандоме Толкина есть несколько острых тем, регулярно вызывающих бурные дискуссии. По занятному совпадению, темы эти связаны с историей Первого Дома, но среди прочих выяснений, где и как Первый Дом был прав, не прав, несправедливо оболган или скромно задвинут в сторону предвзятыми летописцами, “Лэ о Лейтиан” стоит особняком. От накала страстей в обсуждениях “Лэ” у меня порой ноутбук плавится, при том, что лично я придерживаюсь весьма нейтральной позиции.       Изначально мне казалось, что претензии единознаменных софандомовцев к “Лэ” вызваны простой фанатской обидой за любимых персонажей. Берен и Лютиэн сделали то, что не смогли все феаноринги разом, — добыли Сильмарилл; права на обладание этим сильмариллом никем при жизни пары не оспаривались (вспомним печальный финал Маэдроса и Маглора); а еще были события в Нарготронде и инцедент в Бретиле, не с лучшей стороны раскрывшие Келегорма и Куруфина.       Кроме этого, мои фандомные соплеменники обвиняют “Лэ” в предвзятости самого автора. Берен и Лютиэн, говорят они, были обречены на успех своей затеи, просто потому что сам Толкин не мог написать иначе и старательно рассовал по кустам весь набор спасительных роялей. В числе претензий будут и замечания насчет самого жанра “Лэ”, где сказочная условность наслаивается на эпос, подпирается рыцарским романом и втискивается в основной “Сильмариллион” если не пинками, то без вазелина точно.       Поскольку я не лингвист и не литературный критик, то разбираться, а что такое “Лэ о Лейтиан” как текст среди корпуса текстов не могу и права не имею. Реконструировать “реальные” события по черновикам тоже не буду, но попытаюсь понять, а что так задевает моих софандомовцев и почему именно это.       Так что это не полноценная научная работа, а частное мнение. оОо      Толкин никогда не скрывал, что вложил в “Лэ” очень много личных переживаний и впечатлений, в том числе от истории своей любви. В хорошей литературе не имеет значения, чем именно и как вдохновлялся автор, если в результате получилась самостоятельная история. И в случае “Лэ” эта самая “Лэ” так и читается: самостоятельно. От того, что Толкин назвал свою супругу Эдит “Лютиэн”, сама Лютиэн не перестала быть внутренне цельным и законченным персонажем со своим характером. То же касается и Берена. Они оба герои своей собственной истории, а не ксерокопии четы Толкинов, и можно даже проследить, в каких условиях они сформировались как личности, какими навыками обладали и почему именно этими — все это есть в “Сильмариллионе”. Но!       Мы, читатели, достоверно знаем источник авторского вдохновения в “Лэ о Лейтиан”. Поэтому получаем повод предположить, что автор предвзят. Какой же человек, окрыленный любовью, согласится обречь эту любовь на полный крах и разгром? А Толкин, хоть и гений, но человек. И большой романтик, потому тема любви для него крайне близка. Отсюда произрастает одно из обвинений: БиЛ были обречены на успех самим автором, а не потому что сами приложили к этому усилия.       На этом месте меня, возможно, поправят и напомнят, что БиЛ не ждали, когда им принесут готовое на блюде, а шли и делали то, что считали нужным. И это так. Но претензия подразумевает, что БиЛ воспользовались крайне удачным для себя стечением обстоятельств. И не просто обстоятельств, а последовательной цепочкой таких чудес. И некоторые эти чудеса внутри мира обоснованы и понятны.       Например, Лютиэн выдающаяся чародейка потому что ее мать — одна из майар, то есть, почти ангелическая сущность высшего порядка, участвовавшая в создании Арды. Это происхождение может подспудно объяснять еще и лояльность Хуана, который по некоторым версиям тоже не обычный пес, а сродни майар, если сам не из них же. К тому же, судьба Хуана предопределена и предсказана (о чем персонажи знали заранее), и судьба эта напрямую связана с историей БиЛ (как выяснилось потом). И как Финрод в разговоре с Береном почувствовал, что настал час исполнения его участи, так и Хуан мог это понять про себя, когда встретил Лютиэн. А к Року в мире Средиземья относятся с большим уважением. Но это обоснование уже мои личные соображения, напрямую из текста “Лэ” они не следуют.       В числе обоснованных чудес и то, что Сильмариллы в короне Моргота откликнулись на песнь Лютиэн. И этому можно найти причины, начиная от морально-духовной чистоты самой Лютиэн и заканчивая тем, что здесь и сейчас воедино сплетается целый узел судеб — и предопределение Хуана, и предопределение самих Сильмариллов, и, возможно, предопределение Эарендиля, который тоже должен был родиться и обладать определенными характеристиками.       А есть чудеса просто потому что, иначе сюжет не случится. Например, великолепная тактика Саурона, выпускающего волков на Хуана не стаей, а по одному. Даже если Саурон знал, что Хуану суждено пасть только в битве с величайшим из волков, то это не отменяет самой возможности Хуана просто отогнать прочь, а беззащитную Лютиэн захватить. В конце концов, пророчеств о Лютиэн в каноне нет, и ее судьба под вопросом. Такое же чудо на ровном месте — инцидент в Бретиле, начиная от самого факта встречи и заканчивая подробностями схватки. Складывается впечатление, что братья-феаноринги напали на БиЛ только для того, чтобы у Берена законно появился Ангрист, единственное в мире известное оружие, способное резать морготово железо. То, что Ангрист оказался именно у них, впрочем, обоснованно — Маэдрос некогда потерял руку из-за нерушимости зачарованной цепи. Значит, братья это запомнили и учли.       Хотя и здесь можно увидеть пересечение судеб: феаноринги нападают в том числе и на того, кто поклялся отнять Сильмарилл у Моргота поперек их собственной Клятвы. Правда, в самом тексте “Лэ” о действии Клятвы в этот момент ничего не сказано и это моя логическая надстройка. И действию Клятвы противоречат действия самих братьев: почему-то стреляли они в Лютиэн, которая не обязывалась добыть Сильмарилл, а не в Берена, про которого точно знают, что он такое слово давал.       И, наконец, самое выдающееся чудо, у которого вообще нет никаких объяснений ни изнутри текста, ни снаружи: Берен каким-то образом задерживается на пороге Арды, хотя после смерти должен ее покинуть, а Лютиэн умудряется разжалобить Намо. Если бы БиЛ здесь снова оказались в узле великой Судьбы как необходимые предки Эарендиля, то Намо бы, определенно, повел себя иначе. И просто бы исполнил повеление от Эру, который, как мы знаем из “Властелина Колец”, в состоянии возвращать в живые из мертвых и сделал это с Гэндальфом. Но текст акцентирует именно дрогнувшее сердце Мандоса, из-за чего история читается совершенно однозначно: Берен и Лютиэн прогнули под себя законы самого мироздания. Тут-то взор и обращается на автора и возникает вопрос: а что, в смысле?..       И все чудеса, случайные и подготовленные самим миром “Сильмариллиона”, разом становятся избыточными. Так появляется идея авторского подыгрывания, которая заменяет собой все другие возможные обоснования успехов БиЛ в их приключениях, местами даже за счет других героев. А значит, возникает и чувство несправедливости по отношению к другим персонажам, которые такой благосклонностью не пользуются.       И просто вишенка: давайте вспомним всех мужчин, чье сердце тронула Лютиэн:       — Даэрон, один из трех величайших менестрелей Арды;       — Келегорм (или Куруфин), сыновья величайшего из эльдар Феанора;       — Хуан, величайший из всех псов;       — Моргот, величайшее зло;       — Намо Мандос, буквальное воплощение Судьбы и Закона;       — Берен, которому Лютиэн и отдала свое сердце.       Даже удивительно, почему Лютиэн не смогла очаровать Нарготронд. оОо      Второе обвинение: Толкин собрал все лучшее сразу, но так и не привел все это к единому знаменателю.       Вот наглядный пример немного издалека. Когда Берен и Лютиэн впервые встречаются, взаимная любовь между ними вспыхивает почти сразу же. Берен при этом ведет себя подозрительно — он выслеживает Лютиэн, тайно наблюдает за ней, хватает ее и целует, да и после долгого путешествия и жизни в лесу сам по себе выглядит неважно. Если рассматривать этот момент с точки зрения сурового реализма, то за Лютиэн становится страшно. Для романтизма это нормально, потому что только что родилось величайшее из всех чувств — любовь, которая не знает условностей и сносит все преграды. Но предлагаю оглянуться не на высокие материи и не на классиков литературы, а на фикрайтеров и тех, кто пачками штампует низкопробный ромфант. Почему на них? Потому что именно у них эта закономерность видна ярче всего. Имя ей: авторское предзнание, что персонажи друг другу подходят идеально, что они будут друг другу верны и никогда не причинят друг другу вред, и это предзнание передается самим персонажам. Когда в ромфанте холодный и властный мужчина ведет себя как мудак по отношению к героине, это всего лишь пикантная деталь к основному блюду, мы-то знаем и ожидаем, что в глубине души этот мудак нежная и любящая личность, и героиня это тоже понимает — поэтому и не пугается по-настоящему. Когда героиня заявляет, что возмущена его поведением или пытается сбежать, мы тоже знаем, что это не совсем всерьез и входит в ритуал брачных игр, а на самом деле героине даже нравится происходящее — потому что нравится нам.       Эта игровая составляющая любовной литературы, полагаю, есть в “Лэ”. Толкин как автор знает, что эти двое предназначены друг другу и будут друг с другом априорно счастливы. И ему не нужны какие-то дополнительные условности или плавное развитие отношений, чтобы это утвердить. К тому же, мотив любви с первого взгляда не Толкин придумал. Другое дело, что в других историях Арды такой любви больше не случается. Об этом или ничего не сказано напрямую (да, про Арагорна и Арвен тоже), или чувство вспыхивает после того, как будущая пара пообщалась друг с другом. Даже Фарамир сначала поговорил с приглянувшейся ему Эовин, и только потом понял, что и правда полюбил ее.       И с момента появления в сюжете любви с первого взгляда мы ожидаем, что дальше все будет по законам жанра: препятствия, которые влюбленные должны преодолеть, волшебные помощники и счастливое воссоединение. Деву, конечно же, кто-то да попытается отбить и забрать себе, а благородный рыцарь чуть не погибнет. Правила заданы не нами, но мы их готовы соблюдать.       А потом наступает полный “Сильмариллион” со своими собственными правилами и персонажами, из кустов вылезает даже не рояль, а “Законы и обычаи эльдар”, и совсем на заднем плане мизансцены феаноринги пытаются понять, как их Клятва вообще работает и почему через задние ворота.       Собственно, это тот случай, когда роли в сюжете предопределены, но на эти роли поставили не тех актеров. Так почему окружающие БиЛ персонажи ведут себя не так, как должны бы?       Поведение Элу Тингола по отношению к дочери идет вразрез с “Законами и обычаями эльдар”, где прямо проговорена свобода воли. Точно так же на эти “Законы…” плюет Келегорм, когда собирается насильно жениться на Лютиэн. Это могло бы быть оправдано, не существуй ЗиОЭ как текста, и тогда автору видней, что вытворяют его эльфы, когда ретивое ужалило. Но ЗиОЭ существуют. И это такое правило, к которому полный канон исключений. Поскольку ЗиОЭ написаны рукой Толкина и он сам этими воззрениями руководствовался, мы тоже не можем от них отказаться. Но и применить их к “Лэ” не получается.       Должны ли мы считать, что “Законы и обычаи эльдар” это буквально обычаи эльдар — эльфов Амана, а не всех эльфов вообще? Значит, у средиземских эльфов отец может запирать свою дочь, ограничивая ее волю, и у них там какая-то своя юриспруденция? Допустим, но Келегорм-то аманский эльф, с чего он забыл ЗиОЭ? Еще удивительнее его поведение выглядит, если вспомнить про Куруфина, который самолично высказывал Эолу за нарушение брачных традиций эльдар и предрекал, что силой ему жену не вернуть. То есть, у нас есть эльф, который о таких вещах помнит, который приходится Келегорму родным братом и, вероятно, лучшим другом, и который, очевидно, знает о планах Келегорма! Но почему-то в них все равно участвует.       И раз уж речь зашла о феанорингах, то впору вспомнить и про клятвы. В истории “Лэ” сталкиваются три таких: Берена, Финрода и феанорингов, причем, Берен и феаноринги клялись добыть Сильмариллы, а Финрод — всячески содействовать потомкам Барахира (то есть, в итоге — Берену).       Все три стороны от своих клятв не отказываются. И все три стороны взаимно в курсе, к чему это может привести: феаноринги теперь не союзники Берену и Финроду, хотя все еще и не открытые враги, по крайней мере, до той поры, пока сильмарилл не окажется в руках у Берена. Повторяется история с Исходом нолдор, где Валар объявили, что препятствовать не станут, но и помогать — тоже. Келегорм и Куруфин поступают так же, они не мешают Берену и Финроду уйти из Нарготронда, хотя и знают, куда и зачем они пошли. И потом не рвутся вытаскивать их из узилищ Саурона. В “Лэ” это подается как желание загрести жар чужими руками и получить власть в Нарготронде, то есть, феаноринги сознательно оставили Финрода умирать только ради короны.       Но как же Клятва? Та самая про преследовать и карать? Встает закономерный вопрос о мотивации: а могли ли феаноринги в принципе пойти на помощь тем, кто сейчас в открытую топчется по их Клятве, при этом, исполняя клятвы собственные? Прийти на помощь Финроду — значит, посодействовать исполнению его клятвы, которая здесь и сейчас заключается в отдаче сильмарилла Берену. Прийти на помощь Берену — значит, посодействовать его клятве взять Сильмарилл. То есть, нарушить свою собственную Клятву. На этом этапе, учитывая, что Финрод и Берен беспрепятственно покинули Нарготронд, получается, что Келегорм и Куруфин сделали то единственное, что могли: просто не мешали.       Это, без сомнения, не отменяет их озвученные планы по захвату власти в Нарготронде.       Нарготрондская же эпопея примечательна со всех сторон. Когда братья еще только обсуждают, что надо бы тайно вызнать о судьбе Финрода, Куруфин говорит так, словно уже внутренне смирился и даже готов убить родича за Сильмарилл: “...И если по милости Единого, по какому-то слепому стечению обстоятельств он (Финдарато) повернул назад свои безумные шаги, и он несёт Сильмарилл… мне нет нужды говорить больше. Но только у тебя — у нас — есть право на Камень Света. Можно получить и другое — трон. Наш Дом — старший по крови.”       Если бы не последние два предложения, слова Куруфина можно прочитать и с другой интонацией, не хладнокровного заговорщика, но эльфа, осознавшего, что отпустить живым Финрода (родню и союзника) с Камнем их Клятва не позволит. Как будто бы это выглядит первым столкновением феанорингов с изменчивой реальностью, где врагом оказывается не только Моргот, но еще и сородичи. Осознание крайне неприятное, но, разумеется, только если ЗиОЭ и сама природа непадших эльдар здесь все еще актуальны. Но персонажи игнорируют ЗиОЭ, следовательно, действуют в другой парадигме.       Правда, все тот же Куруфин ЗиОЭ прекрасно помнил, когда разговаривал с Эолом…       Самое интересное начинается, когда возвращаются пленники Саурона и открывают Нарготронду страшную правду: Келегорм и Куруфин знали о том, что Финрод в плену и могли его спасти, но этого не сделали ни сами, ни других не сподобили, вообще ничего никому не сказали и протянули время так, что тот погиб. То есть, налицо преступный умысел и предательство, умышленное оставление в смертельной опасности, можно даже сказать, косвенное убийство. Из-за этого братьев изгоняют из Нарготронда, их воины отказываются им служить дальше, сын Куруфина Келебримбор в ужасе отрекается от дел своего отца, и последним уходит Хуан — но уже в Бретиле, когда братья нападают на Берена и Лютиэн. Видимо, до нападения на БиЛ Хуан был в целом согласен с решениями Келегорма: и с оставлением Финрода в беде, и с захватом власти, и с убедительной просьбой нарготрондцам не высовываться.       В основной версии “Сильмариллиона” ситуация выглядит однозначно и внутренне логично. Братьям нужны Нарготронд и союз с Дориатом, потому что только с такими силами за спиной они готовы отправиться в поход за Сильмариллами. К тому же, Финрод говорит, что своей клятвой Берен пробудил некую великую силу, вероятно, их Клятву. Впрочем, про влияние непосредственно Клятвы на нарготрондские коварные планы текст ничего не говорит напрямую, остается только верить словам Финрода. То, что Клятва начала свое действие в Нарготронде, только мой домысел, в тексте на это прямых указаний нет и складывается полное и, вероятно, справедливое впечатление, что братья принимают решения независимо от нее.       Какая удобная для сюжета Клятва, когда надо — она спит, когда надо — пробуждается.       А вот в поэтической “Лэ” Лютиэн имела возможность выступить на пиру в ее честь, поэтому все узнали и про Финрода, и про Берена. Но по какой-то причине Лютиэн, которая потом разжалобит самого Намо Мандоса, так и не смогла развеять страх, посеянный в сердцах коварным Куруфином. И в той же поэтической версии народ Нарготронда назван “изменчивым”: впоследствии они раскаялись в том, что послушали феанорингов и не пошли за своим королем, но уже без обвинений в дезинформации со стороны самих феанорингов. У братьев, может, и были хитрые планы, но предательства как в прозаической версии они не совершали — не помогли Финроду, но ничего не умалчивали и нарготрондцы выбор сделали сами.       Как говорится, соберите себе канон.       И здесь встает в полный рост проблема непосредственно авторской оценки происходящего. Толкин осуждает братьев и внутри прозаической “Лэ” они действительно ведут себя бесчестно и даже подло. Но как только “Лэ” встраивается в “Сильмариллион”, персонажи начинают обрастать неоднозначностью. Келегорм и Куруфин просто обязаны разыграть роль злодеев, мешающих Лютиэн, того требует жанр… Но они хотят сохранить войска Нарготронда для своих целей, — объединить эльфов для войны с Морготом с поправкой на добывание Сильмариллов, — но Берен предопределяет пробуждение их Клятвы (по крайней мере, это логически следует из обтекаемых слов Финрода), но они, чисто теоретически, могут знать, что судьба Финрода предрешена, но они прекрасно знают, что Берен и Финрод действуют поперек их Клятвы, а значит, стычка неизбежна. В основной версии они не дают Лютиэн и слова сказать про то, что король Нарготронда в плену и ему нужна помощь, в поэтической Лютиэн присутствует на пиру и имеет все возможности пообщаться. В “Лэ” сватовство к Тинголу обоснованно, благородные злодеи часто так делают, а в “Сильмариллионе” у Тингола с феанорингами долгие сложные отношения со знаком “минус” и даже странно на что-то надеяться. В “Лэ” благородный Хуан это не только волшебный помощник, но еще и своеобразный индикатор условной праведности. Он уходит от хозяина, когда Келегорм переступает последнюю черту и вместе с братом нападает на БиЛ в Бретиле. И в той же “Лэ” не спорит с хозяйскими планами на Нарготронд, смерть Финрода в плену и удержанием Лютиэн в заточении. Да, Хуан поможет Лютиэн, но… все равно вернется к Келегорму! Ведомый верностью!       Мы вместе с автором знаем, что Лютиэн права, что она прекрасна и благородна, что ее стремление помочь возлюбленному единственно верно, потому что речь идет о великой любви. Но если отвлечься от авторской оценки, то Хуан, формально оставаясь верным Келегорму, нарушает хозяйский приказ. Да, он помогает делу света и добра, а ради этого никакую присягу нарушить не грешно… Или все-таки грешно? Вопрос верности данному слову поднимается и в самой “Лэ”, где Финрод прямо заявляет, что он сдержит свою клятву, и это подается как благородный поступок. В конце своей истории Маэдрос и Маглор будут обсуждать, что хуже, снова пролить кровь, но Клятву выполнить, или пойти по пути наименьшего зла и Клятву не сдержать. Эти персонажи, как мы знаем, выбрали держаться Клятвы до последнего. В этом их трагедия и их же мрачное благородство.       А как же понимать поступок Хуана? Если он выбрал Лютиэн, то должен был бы с ней и остаться до конца. Если он вернулся к Келегорму, то это что же, намек на то, что Келегорм еще не до конца пал как личность? Или Хуан руководствуется какими-то другими соображениями верности?       Автор здесь очевидно на стороне Лютиэн, поэтому Хуан как будто бы поступил дважды благородно: и помог прекрасной деве в ее великой истории любви, и хозяина не оставил. Но эта красивая картинка красива только извне, пока не начинаешь задумываться над моральной стороной вопроса в целом.       Но что мы имеем в контексте остального “Сильмариллиона” и основной прозаической версии? Мы имеем косвенное убийство (оно же умышленное оставление в смертельной опасности) и у нас есть попытка убить Лютиэн. Допустим, в Лютиэн стреляли в состоянии аффекта и по итогу никто не умер. Но Финрода в беде оставляли вполне сознательно и с конкретной целью, и вполне успешно! Но когда Маэдрос и Маглор добираются, наконец, до Эонвэ, то узнают, что права на Сильмариллы они потеряли после… Дориата. То есть, смерть Финрода почему-то не засчиталась.       Возможно, что смерть Финрода не засчиталась конкретно двум старшим братьям из семерки, которые в Нарготронде никогда не были. Но как у читателя лично у меня возникло и держится стойкое ощущение, что в случае феанорингов постоянно срабатывает принцип “один за всех и все за одного” вместе с коллективной ответственностью.       Но к Финроду. Да, он был обречен на смерть, поэтому бездействие братьев, по сути, оказалось невмешательством в чужой Рок. Но вот вопрос: а они знали, что Финрод обречен? А разве само стремление кого-то убить не своей рукой, так косвенно, не считается злодеянием? Или убийство (пусть и косвенное!) обреченного не убийство уже? Или конкретно в этом случае актуальна поэтическая версия, где все далеко не так однозначно?..       Теперь пора перейти к финальному аккорду нарготрондской эпопеи — к инциденту в Бретиле, многажды разобранному по фразам из всех доступных версий. Опуская технические подробности стычки, при первом приближении она выглядит как попытка сорвать злость на БиЛ со стороны феанорингов. Их мотивация не проговаривается, а значит, должна быть выведена из предшествующих событий. Суммарно: это изгнание из Нарготронда; обвинения в том, что дева Лютиэн сделала то, что они не смогли; Хуан, нарушивший приказ ради Лютиэн; предположительно (!!!) требование Клятвы преследовать покусившихся на Сильмарилл; возможно, обида или злость на саму Лютиэн, отвергнувшую кого-то из братьев, если они и предлагали руку и сердце, на что в текстах не указано.       Если опираться на прозаическую версию, то это вторая попытка братьев в “Лэ” кого-то убить: сначала они просто не пришли на помощь Финроду и сделали все, чтоб о Финроде в плену никто не узнал. А если учитывать поэтическую “Лэ”, то попытка первая.       Но, как уже говорилось выше, мотивация не проговорена. А то, что написано в двух версиях “Лэ”, или противоречит друг другу, или подразумевает разную подоплеку событий и, как следствие, по-разному объясняет поведение персонажей.       Но попробуем рассмотреть все предпосылки к стычке.       Изгнание из Нарготронда — это крайне обидный провал сам по себе. Если братья просто эгоистично преследовали свои цели и не считались с ценой (даже обрекли Финрода на смерть своим бездействием), то они, как и положено злодеям, яростно злились. И, возможно, считали, что именно БиЛ обязаны раскрытием неприятной правды о своих злодеяниях, поэтому и решили отомстить. Причем, поразительно синхронно, текст не говорит о том, что они как-то друг с другом переговаривались перед нападением. Быть может, они обсуждали это за пределами повествования, но всерьез рассчитывать на встречу с БиЛ не могли, поэтому на тот момент их возможные обсуждения оставались умозрительными теоретическими конструкциями. Но когда встреча случилась, они действуют разом.       Если братья не могли помочь Финроду, потому что это столкнуло бы их клятвы напрямую, то тогда они оказываются жертвами несправедливости, особенно в случае, если одна из претензий — дева смогла, а вы — нет. Если актуальна поэтическая версия, то нарготрондцы на них переложили свою ответственность за принятое решение, что тоже несправедливо, и это при том, что в поэтической “Лэ” Лютиэн побывала на пиру и не сидела там молчком. И, наконец, под сомнением оказывается соразмерность обвинительных речей Ородрета: если для прозаической версии более чем справедливо разорвать все узы дружбы между Нарготрондом и Первым Домом, то для поэтической Ородрет ощутимо перегибает палку и игнорирует двойное волеизъявление народа Нарготронда: и тогда, когда Келегорм держал свою пламенную речь, и тогда, когда говорила Лютиэн. Следовательно, финальная речь Ородрета это не справедливость, а популизм.       В любом случае, изгнание из Нарготронда это огромный провал. К тому же, в Нарготронде остался сын Куруфина, отрекшийся от дел отца. Поэтому атака на БиЛ здесь скорее желание сорвать злость в первую очередь, а потом все остальное.       Хуан на двух стульях — мы знаем об отношениях Келегорма и Хуана то, что они друг друга любили и Хуан был верен хозяину, спасал ему жизнь и помогал во всех делах. И какой бы не была причина, ради Лютиэн Хуан пошел поперек воли Келегорма, чем, вероятно, подорвал его доверие, потому что поставил интересы Лютиэн превыше интересов хозяина. Ситуация осложняется еще и тем, что Лютиэн и не скрывала своего желания помочь Берену, тому самому Берену, который ищет Сильмарилл. То есть, она не просто влюбленная дева, но еще и потенциальная сообщница, и, как следствие, противница. Помощь Лютиэн — это помощь Берену. В тексте “Лэ” Лютиэн не думает ни о каких Сильмариллах, она идет за своей любовью и ее намерения чисты. Она рассказывает Хуану о благородстве Берена и убеждает в том, что такой человек сам по себе заслуживает помощи. И Хуан идет именно что спасать Берена, на тот момент — не более. Вот только сам-то Берен следует своей клятве, а клятвы в мире Арды это весомо и серьезно. Значит, Хуан в тот момент фактически выбирает, с чьей судьбой будет связан. И впервые заговаривает именно с Лютиэн.       И здесь нужно отступить от текста и сказать пару слов о читательском впечатлении. Если всей душой болеть за Лютиэн, то, разумеется, сцена очаровывает и хочется Хуана расцеловать за то, какой он молодец и выбрал правильную сторону. Если симпатии на стороне Келегорма, то все это выглядит как первый аккорд новой трагедии: оказывается, что любящий и любимый пес, эталон, собственно, верности, это та ягодка, которая для другого росла. И судьба его связана с Кархаротом (снова историей БиЛ), и право высказаться три раза вслух он отдает БиЛ, и интересы Лютиэн поставил выше интересов хозяина, а потом зачем-то к нему вернулся, что выглядит даже по-своему издевательством. При том, что Хуана Келегорму отдали еще щенком и свою жизнь они прошли бок о бок вплоть до Нарготронда. И будь у инцидента в Бретиле внятное обоснование, можно было бы согласиться и смириться с тем, что у Келегорма действительно окончательно сорвало все моральные тормоза и вот тому причины. Но внятного обоснования нет, есть только предположения и противоречивые предпосылки, поэтому и сам инцидент в Бретиле воспринимается как повод отдать Берену Ангрист, а Лютиэн — ее нового друга Хуана.       Предположительное требование Клятвы преследовать и карать — очень умозрительно, потому что беспричинно. Ни у Лютиэн, ни у Берена Сильмарилла в руках нет и они сейчас никакой камень не добывают. К тому же, когда из Нарготронда уходили Финрод и Берен, феаноринги их не преследовали ни тайно, ни явно, просто не вмешивались.       Обида за отказ Лютиэн — умозрительно, потому что не было и слова о предложениях руки и сердца лично ей.       Но, возможно, здесь параллель с Маэглином и Идрилью, где Маэглин рассчитывал убить соперника-Туора (тоже человека, как и Берен), а Идриль взять в жены. И тогда атака на Берена и хватание Лютиэн и правда выглядит как реализация плана по добыче невесты. В одной из версий Берен так это и воспринимает и предъявляет за дела похоти. Значит, феаноринги попытались довести до конца хотя бы план с дориатским союзом через брак, если уж упустили Нарготронд. Напоминаю, что в “Лэ”, как и в “Падении Гондолина”, на ЗиОЭ персонажи смотрят очень удивленно и спрашивают, что это такое. Поэтому возможность насильственной женитьбы на эльфийке в этих текстах более чем реальна. Кроме того, стрельба в Лютиэн рифмуется с отравленным дротиком Эола: только Лютиэн прикрыл собой сначала Берен, а потом Хуан, а Маэглина закрыла Аредель.       Однако про Эола мы знаем, откуда он такой взялся и он изначально подается как персонаж с душком. А Келегорм и Куруфин в своих предыдущих деяниях не замечены как априорные злодеи, и Толкин в какой-то момент (кстати, в эпизоде все с тем же Эолом) сам попытался придать Куруфину светлых черт для неоднозначности.       И, завершая тему параллелей с “Падением Гондолина”, Маэглин идет на предательство Тургона не только ради Идриль, но и ради власти. В “Лэ о Лейтиан” из прозаической основной версии феаноринги подличают и предают Финрода тоже ради власти. Вероятнее всего, Бретиль и есть субверсия “Падения Гондолина”. А все-таки хотелось бы свою собственную, самостоятельную историю. оОо      Итак, пришла пора суммировать точки закипания, но еще не кипения.       Во-первых, внушительное количество чудес в самой истории БиЛ без авторской точки сборки. Это серьезное сплетение судеб с высочайшего дозволения Эру? Возможно: тут переплелись Сильмариллы, клятвы, предопределенность смертей Финрода и Хуана, предположительно, даже будущее рождение Эарендиля. Но эта тяжеловесная и цельная сама по себе конструкция дополнительно нагружена идеей о величайшей любви, которая прогибает мотивации того же Хуана, Намо Мандоса, Моргота и даже Келегорма. Если бы Хуан действовал, исходя из своего предзнания, что его судьба каким-то образом связана с БиЛ, это уже бы многое поставило на свои места без впихивания. А если это все еще прекрасная сказка в духе рыцарских романов? А для чего в ней тогда история Нарготронда, ведь для БиЛ Нарготронд не основное и не главное?..       Во-вторых, это поэтическая и прозаическая версии как две большие разницы. И если в прозаической версии Келегорм и Куруфин ведут себя хоть и подло, но последовательно подло и получают заслуженное наказание, то в поэтической в Нарготронде оказываются чуть ли не козлами отпущения. И там, и там впервые поднимается вопрос их Клятвы, но Клятва как сила, с которой необходимо считаться вот прямо здесь и сейчас, никак не обозначена, кроме намека Финрода.       В-третьих, это метания Хуана, которые выглядят как попытка благородно усидеть на двух стульях, и которые воспринимаются как отбирание Хуана у Келегорма во имя БиЛ.       В-четвертых, это Клятва феанорингов, которая то ли есть, то ли ее нет, то ли она пробудилась и требует, то ли братья злодействуют искусства ради; и ЗиОЭ, которые технически есть, но на которые сами персонажи плевать хотели.       В-пятых, это сразу заявленная точка обзора на завязку нарготрондских событий, которая подразумевает, что Келегорм и Куруфин в желании сохранить народ Нарготронда для войны с Морготом и добычу Сильмариллов (то есть, для исполнения своей Клятвы) глубоко и категорически не правы. Здесь встает вопрос сути их преступления: по прозаической версии все предельно просто и ясно, по поэтической они речам Лютиэн не препятствовали и сведения не скрывали. Значит, их вина в первую очередь в том, что они покусились на чужую власть. И то ли сознательно запугали Нарготронд, фактически заставив народ нарушить их присягу королю, то ли высказывались, потому что не могли промолчать и честно предупреждали о последствиях, в первую очередь, своей же Клятвы. И тогда запуганный Нарготронд это, скорее, бонус, чем цель. И то бонус сомнительный, ведь если феаноринги рассчитывали вытащить потом эти войска на свои битвы, то им бы самим пришлось уговаривать запуганную общественность отбросить страх. К тому же, из этого уравнения выпадает право на выбор и свободную волю самих нарготрондцев. Феанор тоже умел зажигательные речи произносить, но даже ему не удалось собрать под свои знамена вообще всех эльдар Амана и ему успешно перечили. Неужели сыновья превзошли отца? Так что такое вообще, эта нарготрондская эпопея братьев — беззаконная попытка захвата власти или вполне открытая перевербовка с возможностью передумать? А если это перевербовка, то почему в Нарготронде она осуждается, а речи Феанора в Амане и любые другие попытки заманить под свои знамена — нет?       В-шестых, это инцидент в Бретиле, который частично повторяет историю Эола, Аредели и Маэглина с Идрилью, при том, что настолько злодейские Келегорм и Куруфин в контексте предшествующего “Сильмариллиона” там внезапны, как испанская инквизиция.       В-седьмых, это прогибание законов мира под себя и свою великую любовь — единственные, кто вернулся в жизнь из смерти.       В-восьмых, неочевидные правила игры внутри истории для читателя. Мы учитываем ЗиОЭ или нет? Мы соглашаемся с поэтической или прозаической версией? Куруфин — сволочь беспринципная или все-таки его разговор с Эолом тоже актуален?..       И вот она, точка кипения. Имя ей: фандом и распространенное толкование событий. Вот цитата из фанфика, здесь же на фикбуке выложенного:       “Когда они добрались до Химринга — без воинов, без оружия, на одном коне! — Маэдрос был страшен. Слушал их молча, только темнел лицом да катал желваки на скулах. А они… Начали они бодро, а закончили заупокой, как говорят эдайн. Когда выдохлись, и объяснения окончательно превратились в оправдания, а те пошли по второму кругу, Маэдрос, государь их и старший брат, встал. Подошёл и отвесил каждому по пощечине. Бил, не жалея, — оба оказались на полу. «Лучше бы вы там остались» Там — на Тол-ин-Гаурхот, этого можно было не объяснять.” https://ficbook.net/readfic/13228406       Вот цитата из обсуждения на холиварке:       “Маэдрос железобетонно спокойный и крайне редко повышает голос. Даже когда злится - говорит убийственно спокойно и холодно (я как-то строил в голове эпизод с возвращением КиК после событий Лэйтиан - там Келегорм прям думает, что честное слово, лучше бы наорал, а то от этого голоса Химринг, кажется, сейчас окончательно превратится в Северный Полюс).”       И знаменитое в узких кругах стихотворение, которое цитирую полностью: Как только я увидел ваши рожи, Мне стало ясно — что-то да стряслось: Один цензурно слов связать не может, Другой с трудом удерживает злость. Я мог бы вас спросить по праву брата, Какую учинили вы фигню, Но я спрошу: а вас не многовато, Чтоб не сломать чего-нибудь коню? Я мог, как лорд, спросить про ваши цели (Про средства с Непокоя лучше не), Но я спрошу: куда собаку дели? Не поместилась, что ли, на коне? Я мог спросить, как нолдо и мужчина, Но я спрошу, как гопник и вастак: Куда вы про... девали две дружины? Одну не вышло, так вас и растак? На кой вам балрог бить в гостях посуду, Спросил бы вас, не будь вы мне свои... А про Нарготронд спрашивать не буду. Раз вас там нет, то он еще стоит. (с) Айриэн       Все три цитаты относятся, очевидно, к основной печатной версии, где Келегорм и Куруфин изначально действовали как подлецы и злодеи, желали захватить власть и руководствовались, в общем-то, принципом “вижу цель — не вижу препятствий”. Их вина за Нарготронд не обсуждается и принимается как факт. В фандоме часто попадаются утверждения и в шутку, и всерьез, что Маэдрос после такого был просто обязан попытаться извиниться перед Ородретом и Тинголом хотя бы ради дипломатии, а Келегорма и Куруфина наказать. И тем более не позволять братьям вслух и громко обещать Тинголу кары небесные. Но Маэдрос молчит и братьев не осаживает, хотя некогда за резкие слова упрекал Карантира. Значит, или Маэдрос не имеет влияния на собственных младших, или согласен с ними, или считает, что нет никакого смысла размениваться на дипломатию, все поломано так, что не восстановить.       Но каноничная реакция Маэдроса — и как главы Дома, и как полководца, которому союзы очень нужны, — это еще одна ключевая точка, на которую можно опереться в сборке условно-перводомовских событий “Лэ”. И вот на нее-то никто толком и не опирается, и молчание Маэдроса толкуется как разборки за закрытыми дверями с дальнейшим смирением. И это при том, что из разных черновиков “Лэ” и двух ее полнотекстовых версий можно выстроить и совершенно иное прочтение, причем, без обеления феанорингов! А Первый Дом, будем откровенны, хорош именно неоднозначностью деяний, когда и оправдать невозможно, но и обвинить не получается.       Поэтому поведение Келегорма и Куруфина как однозначных злодеев в прозаической основной версии настолько возмущает. Персонажи Первого Дома на протяжении всей своей истории ни разу не оступились в бескомпромиссное зло. Бунт против Валар и Исход — но благо для людей и эльфов Белерианда. Альквалондэ — но это трагедия. Лосгар — но Маэдрос не участвовал, а у Феанора были очевидные причины. Дориат — но Клятва и перед тем письмо Диору. Близнецы Элуред и Элурин — но это деяние на слугах Келегорма, а не на самих феанорингах. Гавани Сириона — но снова Клятва, которой пытались сопротивляться, и достойно воспитанные Элрос и Элронд. Лагерь Эонвэ — но снова Клятва и признание, что злом будет и сдержать ее, и нарушить. Феаноринги язвили и держались высокомерно, но они же до конца сражались с Морготом и их вклад в будущую победу Войны Гнева очевиден и весом. И, наконец, в каноне сказано, что они могли сожалеть и сожалели о содеянном.       А вот Келегорм и Куруфин из основной прозаической версии сожалеть о чем-то вряд ли могут. И этим выбиваются из относительно общепринятого, нового образа феанорингов. Но события “Лэ” все равно продолжают по инерции толковаться как прежде... и, вероятно, зря.       Но это уже совсем другая история.