Уважение

Мелькор сидел в глубокой тьме Мандоса, перебирая в уме звенья своей будущей мести. Он уже чувствовал на губах вкус пепла Валинора и видел, как гаснут Древа. Он ждал освобождения, как хищник ждет открытия клетки, чтобы вцепиться в горло своим тюремщикам. Но вместо сияющих чертогов Валинора и лицемерного прощения Манвэ, реальность под ним просто... исчезла. Он оказался в Пустоте. Без трона, без армий, скованный цепями, которые не были сделаны из металла — они были сотканы из самой ткани Бытия. И перед ним стоял эльф. Тот самый золотоволосый юноша, сын Нолофинвэ, чье лицо лучилось невыносимой, наивной добротой. Финдекано дрожал, его глаза были полны слез и ужаса, а в руках он сжимал тяжелый, шипастый кнут, который смотрелся в его тонких пальцах как кощунство. Когда Некто озвучил условия их вечного союза, в Пустоте повисла тишина, какой не знала Эа. Мелькор, Изначальное Зло, Тот, Кто Восстал в Мощи, впервые за вечность... замер. Он смотрел на дрожащего принца нолдор, на это воплощение света и преданности, и медленно осознавал масштаб шутки. Его не собирались пытать ангелы. Его не собирались судить боги. Его отдали на растерзание этой чистой душе, которую предварительно изнасиловали осознанием «высшего блага». — О... — Мелькор издал звук, похожий на треск ломающегося льда. Это был смех, полный искреннего, почти религиозного благоговения. — Какая... изысканная... мерзость. Особая насмешка — был Мелькор принужден, непреодолимой силой этого места, сам вывернуть свою извращенную мудрость наизнанку и научить этого мальчика, как тому наиболее мучительно пытать его самого. Мелькор уже ощущал, как его уста готовы разомкнуться исторгая слова, против его же воли делая его соавтором собственной боли. Он, считавший себя мастером пыток и архитектором страха, почувствовал себя жалким любителем перед лицом того, кто придумал этот сценарий. Это было гениально в своем уродстве: сделать орудием кары не ненависть, а любовь. Мелькор посмотрел на Финдекано. Он видел, как в душе эльфа ломаются последние барьеры. Он видел, как тот сжимает рукоять кнута, повторяя про себя, как молитву: «Ради Маэдроса. Ради народа. Ради мира». — Ну же, маленький принц, — прошептал Мелькор, и в его голосе, помимо яда, прозвучало странное, жуткое уважение. Он подался вперед, насколько позволяли путы, подставляя свою плоть под первый удар. — Не плачь. Ты же хочешь, чтобы твой Майтимо жил? Тогда начни с моего плеча. Здесь кость ближе всего к коже... Я научу тебя, как заставить меня кричать так, чтобы звезды в твоем Валиноре сияли ярче.